Борн сжался и, вздохнув тяжело, позволил себе на короткий миг закрыть глаза. Он понял, что хотел сказать ему француз. Эхо, уже вычеркнув себя из игры, говорил Дельте, чтобы он, следуя за самозванцем, убил по пути «евангелистского» изувера. Д’Анжу, зверски избитый палками, был слишком слаб, чтобы надеяться вырваться из рук своих стражей и убежать. Он только бы стал помехой для Дельты, главной целью которого должен быть самозванец… Ради Мари… Конец Эха был предрешен, но он поможет Дельте в последний свой час разделаться с палачом-маньяком — фанатиком, который отнимет сейчас у него его жизнь.

Толпа взревела и тут же умолкла. Борн резко повернул голову влево, чтобы узнать, что случилось. И то, что предстало его взору, как, впрочем, и все, что довелось ему наблюдать на этой поляне смерти, вызвало у него тошноту. Палач-проповедник вонзил церемониальный меч в шею одного из братьев и вытащил его только после того, как окровавленный труп грузно повалился на землю.

— Врача! — приказал, подняв голову, мастер кровавых дел.

— Сейчас, господин! — отозвались из толпы.

— Осмотри оставшегося в живых, — обратился человек с мечом к говорившему. — Приложи все усилия, чтобы подлечить его: ведь нам предстоит еще доставить этого предателя на юг. Если бы я не прервал вовремя поединок, то мы имели бы сейчас двух мертвецов вместо одного и наши денежки плакали бы. Семьи этих братьев, тесно связанные между собой, не один год вынашивали гнусные планы, но древний обряд «йи занг ли» — «один умрет» — позволил нам покончить с этим раз и навсегда! Труп швырните вместе с другими телами в болото в усладу пернатым хищникам.

— Слушаемся, господин!

Как только мертвое тело было убрано с места сражения, и к раненому подошел мужчина с черной медицинской сумкой, из-за отбрасывавших густую тень деревьев по ту сторону лужайки принесли носилки. Явно все было заранее рассчитано: убийство по правилам ритуального единоборства входило в замысел маньяка-предводителя. Врач сделал стонавшему от боли брату убиенного укол в руку, после чего раненого тотчас убрали с поляны.

Вытирая свой меч чистой шелковой тряпкой, судья кивнул в сторону двух остававшихся в живых пленников.

Борн наблюдал вне себя от изумления, как стоявший рядом с д’Анжу китаец спокойно освободился от пут, стягивавших его руки, и потянулся к затылку, чтобы развязать тряпку, закрывавшую ему рот, из которого ранее вырывались лишь приглушенные горестные стенания. Подойдя к вождю изуверов-фанатиков, он произнес громко, обращаясь к нему и его единомышленникам и указывая на Эхо: