— Эх вы, борец за справедливость! Почему вы не сравнили даты на этих заключениях? Почему…

Бук захлопнул за собой тяжелую деревянную дверь.

Конни Веммер постояла на залитой солнцем холодной улице, докурила сигарету, бросила окурок на обочину, пробормотав парочку нелестных ругательств в его адрес.

Дверь открылась, и появился Бук.

— Какие даты? — спросил он.

Отец Себастиана Хольста жил в наполовину отделанной квартире недалеко от дворца Амалиенборг. На стенах и на полу — картины современных художников. Повсюду строительные материалы, чемоданы с вещами. В старом здании шел ремонт, и, судя по неоштукатуренным стенам и некрашеным потолкам, до окончания было еще далеко.

Он приготовил Лунд кофе и сел рядом с ней за стол у окна.

— Я знаю, что Себастиан всегда носил с собой фотоаппарат, — начала она.

Это был крупный мужчина немногим старше ее самой. Ярко-голубая рубашка, длинные, растрепанные волосы.

Художник, предположила она. Или архитектор. Он не упомянул род своих занятий.

— Да, он постоянно фотографировал. У нас это в роду. Нам даны глаза, чтобы видеть мир, так почему не запечатлеть то, что мы видим?

— Все?

— Все, что можно. Во всяком случае, так считал Себастиан. Он много снимал в Афганистане. Правда, все снимки остались у военных. Они сказали, что это имущество армии. — Хольст нахмурился. — Значит, вы их не видели?

— Армейское руководство объяснило вам, почему его камера потерялась?

— Кто вам такое сказал? Он прислал ее домой за пару недель до гибели. Там что-то сломалось. Наверное, уронил. Себастиан всегда был неуклюжим. Я обещал, что отнесу ее в ремонт или куплю ему новую. — Хольст вздохнул.

Он поднялся, подошел к коробкам рядом со сложенными на полу слишком яркими картинами, вытащил старую фотокамеру.

— Он признавал только пленку, — сказал Хольст. — В некоторых вещах он был очень щепетилен.

— Сохранились еще какие-то снимки?

— Нет. Только те, что остались у них, насколько я знаю. Через почту ведь такое не пропускают.