Трифонов задумался, затем приказал водителю проложить маршрут до монастыря. Асфальтовой дороги туда не было, пришлось потрястись. Зато внедорожник себя полностью оправдал.

Монастырь был стар и вырос из-за горизонта в закатных сумерках как старинная крепость. Силами общины и спонсоров он возрождался после почти полного разрушения, храмы еще были скрыты строительными лесами, но уже поднялась обновленная монастырская стена, мощная, как и положено оборонительному сооружению.

Только благодаря высокой проходимости немецкой машины Трифонов успешно одолел семьдесят километров по разбитой грунтовой дороге. Под стенами монастыря расстилались поля с остатками жнивья, частично уже распаханные, да еще свет фар выхватывал молчаливые остывающие силуэты сельхозтехники у дороги. Несмотря на лето и четыреста километров на северо-восток от Москвы, темнело быстро.

На монастырской стене не горел ни один фонарь. «Гелендваген» остановился перед тяжелыми окованными воротами. Трифонов приказал водителю:

— Жди меня. Один пойду.

Генерал остановился у ворот и несколько раз дернул ручку стального тросика, который вытягивался из железной трубы, уходящей в стену. В ответ, где-то далеко внутри обители, раздавался звон небольшого колокола. Трифонов ожидал, что откроется окошечко, через него спросят, кто пожаловал в такую пору, но ничего такого не произошло. Громыхнул засов, затем, скрипнув, немного откатилась одна створка ворот.

Трифонов протиснулся через щель и в густых сумерках увидел бородатого человека в подряснике. Не столько даже увидел, сколько угадал, ощутил его, по дыханию и запаху ладана. Монах навалился на воротину, задвинул засов.

— Доброй ночи. Вы не спросите, кто я? — удивился Трифонов, предположив, что у привратника может быть обет молчания.

— По благословению митрополита вас ждет игумен, — ответил мужчина.

Это мог быть монах или послушник, но Трифонов не мог разобрать ни возраста, ни сана в темноте.

— Отцу Гермогену звонили из епархии, — продолжил мужчина. — Мне велено встретить вас и проводить. Прошу, следуйте за мной.

Трифонов очень поверхностно разбирался в монастырском этикете, знал только то, что успел прочесть в Интернете по дороге, потому чувствовал себя не в своей тарелке. Он знал, что перед входом в обитель нужно перекреститься, как и входя в любую дверь, над которой укреплено распятие или образ, но забыл. Сейчас он лихорадочно припоминал, что нужно еще сделать, чтобы вести себя, как положено по монастырскому уставу, но все в голове перемешалось. Он наблюдал за провожатым и старался подражать ему, переживая нескладность своих действий.