Санденс,

Это письмо я писала тебе много раз и до сих пор не знаю, отдам его тебе или нет. Правда не всегда влечет за собой свободу.

Впервые ее так назвали не газеты, а Лина с Бертом, хотя сейчас этого, пожалуй, уже никто и не вспомнит. В Боне народ считал, что это какая-то шутка, может, о том, как много у них собак. Они без конца говорили: «Пора ехать домой на щенячью ферму», «Когда мы только-только поселились на щенячьей ферме». И все прочее в том же духе. Только никаких щенков у них сроду не было. Вместо псов там жили мы.

Поначалу там были и другие ребята. Одних родила Лина, других они подбирали с улицы в городах. К какой категории принадлежали мы? Этого я тебе сказать не могу. Зачем Лине с Бертом вообще нужны были дети, чтобы растить их в клетках? Ответов на этот вопрос может быть много, но хороших среди них не отыскать. Время от времени туда на машинах приезжали какие-то люди, чтобы поглазеть на запертых в клетках малышей. Я тогда все пыталась сообразить, что хуже – оставаться там или дождаться, когда тебя посадят в автомобиль и увезут. Но нас с тобой так никто и не забрал. Когда к нам кто-нибудь подходил, мы кусались.

Еды и воды у нас никогда не было достаточно, но мы неизменно друг с дружкой делились. И дрались за них с другими – Берту это казалось забавным. Что еще тебе сказать? Я помню задний двор с развешанными на нем для просушки шкурами. В сарае на крючке висела какая-то завернутая в марлю штуковина – так обычно вешают ветчину, только мне кажется, что это было что-то совсем другое. Штуковина все поворачивалась и поворачивалась в лучах пробивавшегося сквозь зарешеченное окно солнца.