Она закрыла глаза и опустилась глубже в ванну, все еще помня вкус сладкого, исходящего паром чая, который им подавали в «Олимпии», а также его сдержанно-горьковатое послевкусие. С закрытыми глазами в теплых объятиях воды она вспоминала, как менялось выражение ее лица в облезлых зеркалах кафе. От чая у нее стало легко в голове. Повсюду вокруг них пол был заляпан красными плевками от неведомого ей бетеля, который все жевали, и ни песни из индийских кинофильмов, ни каввали[62] из музыкального автомата в «Олимпии» не подготовили ее к какофонии, которая обрушилась на нее на Фолкленд-роуд. За Нэнси увязался пьяный мужчина и хватал ее за волосы, пока Дитер не свалил его ударом кулака, пнув вдобавок.

– Лучшие бордели находятся в комнатах над клетушками, – с видом знатока сказал ей Дитер.

Мальчик с полным воды козьим бурдюком наткнулся на нее; она была уверена, что он хотел наступить ей на ногу. Кто-то ущипнул ее за грудь, но она не видела кто – мужчина, женщина или подросток.

Дитер потащил ее в табачную лавку, где также продавались канцелярские товары, серебряные безделушки и небольшие трубки для курения марихуаны.

– О, кто пришел – сам человек-ганджа[63], мистер Гашиш! – приветствовал Дитера хозяин лавки. Он радостно улыбнулся Нэнси, указывая на Дитера, и добавил одобрительно: – Он настоящий мистер Гашиш – самый лучший курильщик ганджи!

Нэнси крутила в руке необычную шариковую ручку – из настоящего серебра; по всей ее длине шла надпись «Сделано в Индии». В нижней части было написано «Сделано в», в верхней было слово «Индии»; ручка не закрывалась, если слова обеих частей не совпадали полностью. Она подумала, что здесь какая-то глупая ошибка. Кроме того, слова располагались неправильно: они читались как «Индии сделано в»; причем если ты собирался писать этой ручкой, то надпись «Сделано в» оказывалась перевернутой вверх ногами.

– Самое лучшее качество, – сказал ей хозяин лавки. – Сделано в Англии!

– Тут надпись, что сделано в Индии, – сказала Нэнси.

– Да, они делают и в Индии! – согласился хозяин.

– Ах ты, наглый врун, – сказал ему Дитер, но купил Нэнси эту ручку.

Нэнси подумала, что хорошо бы куда-нибудь зайти, где попрохладней, и написать открытки. В Айову – там удивятся, узнав, где она. Но в то же время она подумала: они никогда больше не услышат обо мне. Бомбей и ужасал, и возбуждал ее; он был настолько чужим и вроде как не признающим никаких законов, что казалось, здесь она, Нэнси, может быть кем угодно, кем только душа пожелает. Здесь можно было начать как с чистого листа, к чему она и стремилась, и где-то в ее подсознании настойчиво и неизменно жила необоримая жажда чистоты, которую для Нэнси столь притягательно воплощал инспектор Пател.