Чрезмерно драматизируя ситуацию, как многие оступившиеся молодые женщины, Нэнси считала, что перед ней оставались только две дороги: или продолжать катиться вниз, пока ей не станет безразлично собственное падение, или же она сознательно обратится к таким общественно значимым актам самопожертвования, что снова обретет свою невинность и все искупит. В мире, в котором она оказалась, были только эти два выбора: остаться с Дитером или идти к инспектору Пателу. Но что она может дать Виджаю Пателу? Нэнси боялась, что этому правильному полицейскому ничего от нее не надо.

Позже, в дверях борделя трансвеститов, перед ними так нагло и неожиданно обнажил себя хиджра, что Нэнси не успела отвести взгляд. Даже Дитер был вынужден признать, что от пениса там ничего не осталось. Насчет оставшегося у Нэнси были сомнения, а Дитер пришел к выводу, что Рахул, возможно, принадлежал к одному из таких, как он выразился, «радикальных евнухов».

Вопросы Дитера о Рахуле были встречены угрюмо, если не враждебно. Единственный хиджра, который позволил им войти внутрь своей клетушки, был суетливым трансвеститом средних лет, он сидел перед зеркалом, выказывая все большее разочарование по поводу своего парика. В той же маленькой комнате младший хиджра кормил водянисто-серым молоком из детской бутылочки с соской новорожденного козленка.

Младший сказал о Рахуле только то, что «он не такой, как мы». Старший сказал только то, что Рахул уехал в Гоа. Никто из них не собирался обсуждать прозвище Рахула. Услышав слово «милашка», тот, кто кормил козленка, резко вытащил соску из его пасти; та чпокнула, и козленок заблеял от удивления. Младший хиджра указал детской бутылочкой на Нэнси и сделал похабный жест. Нэнси восприняла это в том смысле, что она не такая милашка, как Рахул. Она с облегчением отметила, что Дитер не склонен драться по этому поводу, хотя он явно разозлился; рыцарства по отношению к ней в нем было маловато, но пусть хоть такая реакция, чем никакой.

Уже на улице, чтобы заверить Дитера, что она философски относится к оскорблению, к непотребному сравнению с Рахулом, Нэнси высказалась в духе того, что, дескать, живи и жить давай другим.

– Ну, не очень-то приятные люди, – заметила она, – но приятно, как они заботятся о козленке. – Она надеялась, что это прозвучало толерантно.

– Не будь дурой, – сказал Дитер. – Одни трахают девок, другие трахают евнухов в юбках, остальные трахают коз.

Эти ужасные слова снова разбередили ее; она знала, что обманула себя, если посчитала, что ее падение остановилось.