Стол был неустойчив, на нем – грязная пепельница, в ней, в отвердевшей лужице воска, толстая свеча, рядом с противомоскитной спиралью – коробок спичек. Разложив свои странички и разгладив рукой стопку чистых листов, Фаррух зажег свечу и противомоскитную спираль, затем выключил верхний свет. На большой скорости потолочный вентилятор мешал бы ему работать и сдувал бы противомоскитную сетку с кровати Мадху, поэтому доктор включил вентилятор на малую скорость. Хотя толку от этого почти не было, но доктор надеялся, что вращение лопастей усыпит Мадху.

– Что вы делаете? – спросила его девочка-проститутка.

– Пишу, – сказал Фаррух.

– Почитайте мне, – попросила Мадху.

– Ты не поймешь, – ответил Фаррух.

– А спать вы не собираетесь? – спросила девочка.

– Может, только позже, – сказал доктор Дарувалла.

Фаррух попытался отключиться от мыслей о девочке, но это было трудно. Она продолжала наблюдать за ним – монотонный стук ее ложки о контейнер с йогуртом можно было принять за звук вращающегося вентилятора. Ее навязчивая нагота угнетала его, но не потому, что была искусительна; хуже было другое – он вдруг испытал греховное сексуальное наваждение, представив себе секс с Мадху. Он не хотел секса с нею, чувствуя разве что легкое веяние мимолетного желания, но исключительная очевидность ее доступности глушила все другие его чувства. Его вдруг поразило, что столь откровенный грех, нечто столь явно неправильное не всегда чреваты какими-то последствиями; ужас был в том, что, как ему казалось, от секса с Мадху не случилось бы ровно ничего плохого и вредного. Если бы он позволил ей соблазнить его, ничего бы страшного не произошло – ничего, помимо того, что он будет помнить об этом и сокрушаться всю оставшуюся жизнь.

Этой девочке повезло – у нее нет ВИЧ-инфекции; кроме того, он, как обычно, путешествовал по Индии с презервативами. И Мадху не такая девочка, чтобы рассказывать кому-то об этом; она не болтлива. В ее теперешней ситуации у нее, скорее всего, и возможности такой не будет.

Не только попранная невинность ребенка убеждала его в очевидности этого греха, равного которому он еще не представлял себе в жизни; в грехе убеждала его и эта ее неприкрытая аморальность, обретенная либо в борделе, либо, что отвратительно, благодаря мистеру Гаргу. Что бы ни делали с ней, никто за это не заплатит – только не в этой жизни, разве что, на худой конец, лишь приступом душевных мук. Это были самые темные мысли, которые когда-либо посещали доктора Даруваллу, но он все-таки прорывался сквозь них. Вскоре он снова что-то писал.