— Я должен вас предупредить, — произнес профессор над ухом Блюма. — Если вдруг я не выживу.

— Вы выживете.

— Это касается Лео.

— Вашего племянника? Не беспокойтесь, я сделаю для него все, что смогу. Даю вам свое…

— Нет. Я не об этом. Я…

Неожиданно офицер, отсчитывавший по голове каждого проходившего заключенного, выкрикнул:

— Vierzig! Vierzig nur. Nicht mehr.

Сорок. Только сорок.

Блюм замер. Он посмотрел вперед: человек пятнадцать или двадцать уже прошли. Столько же оставалось перед ними. Внутри у него все сжалось.

— Мы не попадаем, — с нарастающим беспокойством сообщил он Мендлю. Они были на три или четыре человека дальше, чем надо.

— Зинченко, — Мендль позвал капо, которого он подкупил. — Сказали, что возьмут только сорок человек…

— Жратва везде одинаковая, профессор, — безучастно ответил капо. — Есть и другие объекты.

— Те другие — это верная смерть, — не сдавался Альфред. — Мы же заплатили. Договор есть договор, Зинченко. Надо выполнять.

— Хочешь поспорить, профессор? — капо достал дубинку. — Вот твой апелляционный суд. — Подонку явно не нравилось, когда ему перечили.

В панике Блюм высматривал, как офицер громко отсчитывает последнюю десятку:

— Тридцать один, тридцать два… — Каждого заключенного он стукал по голове.

Перед ними оставалось еще десятка полтора.

— Мы точно не попадаем, — тревога Блюма нарастала. Неужели все было напрасно? Самолет уже взлетел. Атака партизан… Сегодня или никогда. Они должны продвинуться вперед.