Самолет совершил посадку. После нудного и душного ожидания подали трап. Вначале покинули самолет пассажиры второго салона, затем первого. Петр Тимофеевич, зажав тощий портфель под мышкой, спустился по трапу самым последним. Уже стемнело, сыпал реденький снежок. Через зал прибытия он вышел на привокзальную площадь. На стоянках такси, маршруток и междугородних автобусов стояли очереди. Прибыл очередной рейс, и толпа прибывших пассажиров с баулами и чемоданами, руководствуясь общим инстинктом, устремилась на железнодорожную станцию, на электричке быстрей. Петр Тимофеевич не любил пользоваться услугами таксистов-парильщиков, заламывающих несусветные цены. Не денег жалко, скотов кормить не хочется. Он прибыл налегке, прогуляется с обычными пассажирами, он человек не гордый, а что его министры уважают, так оно заслужено. Давно ли конюхом работал? Он усмехнулся.

Электричка только что прибыла, пассажиры штурмовали вагоны, стремясь занять сидячие места, и тут Петр Тимофеевич испытал острую нужду по малому. Общественный туалет находился на платформе. Укорив себя, что не удосужился справить это дело в самолете, предпочел дремоту и разговор с сыном, он чуть не бегом бросился к спасительному строению. За ним тенью последовал еще один бедолага. От писсуара отвратительно пахло мочевиной, понизу тек ручей, ступить некуда, и Петр Тимофеевич заскочил в ближайшую кабинку, благо сортир был абсолютно пуст, успеет. Это он так думал, расстегивая ширинку. Дверь за спиной распахнулась.

– Занято! – раздраженно сказал он, сражаясь с нижней пуговицей своего гардероба, мешал портфель под мышкой. И вдруг стало пронзительно больно, свет померк. Под лопатку точным ударом вонзился нож. Как глупо, подумал Петр Тимофеевич, оседая на вмонтированный вровень с полом унитаз. И как это получилось? Некрасиво. Портфель выпасть не успел, его подхватили. Дверь в кабинку с мертвым телом аккуратно прикрыли.

Глава 27

Картина

Жена Цезаря должна быть выше подозрений.

«Гай Цезарь». Плутарх.

Обнаженная Пума лежала на леопардовой шкуре и хихикала. Ежов стоял возле мольберта и, сделав пальцы рук квадратом, смотрел через них как в объектив, заставляя ее то заложить руки за голову, то вытянуть вдоль тела, то прикрыть ими самые живописные места, но всякий раз оставался недоволен. Как ни вертелась Пума на шкуре, какие позы ни принимала, получалась из всего этого одна пошлость. Он никак не мог выстроить композицию будущей картины, дни и ночи напролет проводил в мастерской, и все-таки работа не клеилась. Хотя он вполне оправился от ранения, с тех бурных событий миновал почти месяц, состояние его напоминало горячку. Он плохо спал, аппетита не было, перестал бриться, начал курить, осунулся до такой степени, что Пума, которой он сделал предложение, всерьез за него беспокоилась. Однако понимала, что против горячки есть только одно средство – написать картину, поэтому старалась всячески содействовать и с готовностью выполняла все прихоти и задумки. Ежов переделал массу эскизов, исчеркал набросками гору бумаги, в поисках натуры выезжал с этюдником на пленэр, работал в лесу, все было не то. Потом ему пришла идея, и он целый день провел в ботаническом саду, делал наброски в оранжерее, потом посетил зоопарк, где зачем-то рисовал мартышек, накопленного материала, казалось, хватило бы на десяток картин, лишь одна, задуманная, не получалась.