Но я не кричала. Понимала, что воплями ничего не добьюсь. В глазах деда Кастуся была написана такая решимость, что я знала: при необходимости он выстрелит сначала в меня, а потом и в Юльку. Не так страшно остаться без Хранительницы, как отпустить волколака.

– Она никого не убьет! – в отчаянии воскликнула я.

– Ошибаешься, – вдруг раздался за моей спиной такой знакомый и в то же время такой чужой голос.

Я обернулась. Юлька смотрела на меня, только это больше не была моя сестра. Волосы, глаза, кожа – все это было ее, но голос, выражение глаз принадлежали кому-то другому. И та часть меня, что была когда-то Леоной, что помнила все то, что переживала Леона, узнала это выражение. Теперь передо мной стояла не Юлька, а Элена в ее обличье.

– Юля… – позвала я, чувствуя, как дрожит мой голос, как улетучивается возможность спасти ее.

– Что – Юля? – с незнакомым сарказмом в голосе передразнила она. – Опять начнешь меня жалеть, говорить, что я бедная девочка, ни на что не способна? Почему ты такая слепая, Эмма? Почему веришь всему, что я говорю? Почему думаешь, что я не способна убить тебя?

Я не узнавала Юльку, зато вспоминала, что однажды уже слышала подобный тон, схожие слова. Элена стояла напротив Леоны, смотрела на нее с презрением, а Леона до последнего не верила, что Элена выманила ее из дома, что завела в лес и готовилась убить.

– Опять думаешь, что ты – единственная и неповторимая? Что только ты начала вспоминать чужую жизнь, приехав сюда? Я тебя разочарую, Хранительница, – последнее слово она не произнесла даже, а будто выплюнула мне в лицо. – Я тоже вспомнила. Не ты одна тут избранная, не ты одна у нас надежда всего рода. Я тоже что-то вспомнила, что-то прочла в дневнике. Кажется, настало время поквитаться, как считаешь?

За что она собирается поквитаться, я не понимала. Ведь сто двадцать лет назад Элена убила Леону, Элена забрала у нее жизнь. Впрочем, для Элены, так и не получившей Яна, Леона наверняка осталась непримиримым врагом.

Юлька словно прочитала мои мысли.

– Ян твой мне не нужен. У меня было много времени подумать. Прошла любовь, завяли помидоры, так же теперь говорят?

Краем глаза я видела, как тетушки набросились на деда Кастуся, пытались отобрать у него ружье. Именно поэтому он до сих пор не выстрелил, хотя я больше не закрывала собой Юльку. Я слышала вопли тетушек, отборную ругань на беларусском деда Кастуся, какие-то слова Веры, но все это существовало словно в другом мире. Будто мы с Юлькой отгородились от них полупрозрачной ширмой, остались вдвоем. Точнее, вчетвером, потому что здесь и сейчас мы не Эмилия и Юлька, не Леона и Элена. Нас четверо, и я решила пробовать достучаться до той, что знала всю жизнь, которую всю жизнь оберегала и защищала.