– А что ты хочешь сказать, красавица? – спросил Женя Брюквин. – Говори.

– Сначала подними пресс. Ты разве не видишь, что он, – она кивнула на полуживого Юрку, – сейчас умрет. Подними пресс.

Палач с усиками, скрылся из поля зрения Юры Пятипальцева и что-то нажал на панели управления. Пресс вновь пошел вниз, Юру пронзили собственные ребра, он уже не мог не то чтобы кричать, а даже дышать. Боль захватила его целиком и полностью, он сжал зубы так, что у него закрошилась эмаль. Но это продлилось недолго. Усатенький быстро исправил свою оплошность и нажатием другой кнопки, приподнял створки пресса. Юрка обвис и пустил кровавую слюну. Сознание частично к нему вернулось, он даже смог чуть повернуть голову.

– Мальчики, я знаю где деньги, – произнесла девушка в белом.

Разговор длился минут десять, все это время Юрка Пятипальцев продолжал оставаться зажатым в прессе и медленно изжариваться между нагревающимися створками. Очень трудно описать словами, что он чувствовал в это время. Он прибывал в мире сладостной муки, рая для мазохистов. Мир этот сиял и искрился всполохами чистейшей боли. Острой и сладострастной, горячей и нежнейшей, возбуждающей и удовлетворяющей. Он всецело наслаждался болью, чувствовал ее всеми своими нервами, каждой клеточкой внутри и снаружи. Боль стала его мирозданием, его эдемом.

В какой-то момент он почувствовал, что пресс еще немного ослаб и он мог даже чуть пошевелить головой. До него донеслись обрывки того реального мира, где находилось его наполненного до краев болью тело. Та женщина, что откуда-то появилась и приостановила экзекуцию, требовала за что-то тридцать три процента. О чем шла речь, Пятипальцев даже и не пытался понять. Зачем? Для чего ему это? Пусть они там в своем затхлом мирке решают свои материальные вопросы без него, а он всецело отдасться предсмертной агонии.

Как это прекрасно! Прекрасно! Боль! Он и не думал, что она может быть такой многогранной, такой убийственно благодатной.

Баба в белом сказала, что покажет у кого деньги.

Какие деньги? Какие могут быть деньги? Пятипальцев как-то рассмеялся, они там в своем мирке все еще думают о каких-то деньгах. Кровь хлестала изо рта, боль взрывала его легкие, но он продолжал смеяться насколько позволяли ему сдавленные створки пресса. Он задыхался и захлебывался, кашлял кровью и корчился в агонии, но смеялся. Они смотрели на него, а он уже никого не замечал. Испытывая самую мучительную боль какую только можно, Юрка Пятипальцев ржал и не мог остановиться. Это был странный жуткий смех умирающего от боли мазохиста.