А в «Мазде CX-7» должна играть какая-нибудь незатейливая старая песенка, а сидящий за рулем Костя Соломонов должен ругаться и громко вопрошать у Оксаны: «Откуда я, мать их, должен знать имя исполнителя, если они, мать их, никогда его не объявляют?» Или затеять длинный монолог на произвольно выбранную тему от завезенного в СССР масонами-иллюминатами неистребимого борщевика Сосновского до того, почему в фабричной столовой сначала берут подносы, потом выбирают ложку или вилку, а уже потом выбирают блюда. «Откуда я, мать их, знаю, что я выберу, – должен будет ругаться Соломонов резко переключая коробку передач с третьей на четвертую скорость, – после того как уже выбрал ложку? А если я решу съесть макароны? Но ведь я уже выбрал ложку, а макароны я ем вилкой. Хорошо, я возьму к ложке для супа еще и вилку для макарон, а окажется, что макарон нет, а есть рис. А рис я ем ложкой. Тогда на кой черт, мать их, я брал вилку? Я возьму нож для мяса, а потом решу взять котлеты. Тогда какого лешего я брал нож? Нет, ты ответь мне, Оксан! Какого лешего я брал нож? Я говорил об этом Данилычу, а он ответил, что он в столовку не ходит, его это не волнует и чтобы я занимался производственными вопросами, а не столовыми. Каков козел, Оксан! Сраный очкаристый, мать его, ублюдок!»

А на заднем сидении костиной «Мазды» должен лежать новенький кейс, купленный Оксаной в хорошем бутике в центре города исключительно для этого дела. Он должен лежать открытым, чтобы Оксана, бросая взгляды в зеркальце могла видеть банкноты. И кейс этот не должен лежать в каком-то грязном ящике под кипой старых газет и тряпок в вонючей неряшливой слесарке, где грязное и неопрятное мужичье точит инструменты и жрет лапшу с дешевой ливерной колбасой. Этот кейс должен быть только на заднем сидении «Мазды CX-7», и вместе с автомобилем и самой Оксаной Игоревной Альбер двигаться в противоположном от фабрике направлении. Или она возьмет кейс на колени и будет пересчитывать купюры с бухгалтерской точностью и быстротой счетного аппарата, делить всю сумму на две равные половины. Одну – себе, другую – Косте.

А что по факту? Костя Соломонов уже никогда ничего не скажет, никогда не будет дергать ручку переключения передач на своей «Мазде СХ-7», никогда не сядет на свое рабочее кресло и никогда уже не нюхнет своего волшебного порошка. И деньги ему теперь не нужны, даже на похороны. Теперь это не его забота, у него теперь вообще никаких печалей нет и не будет. Ни производственных, ни столовых, ни личных.

Оксана Игоревна очень жалела о преждевременной смерти Соломонова, с ним было бы совсем по-другому, он бы не допустил такого положения вещей, он хоть и невыносимый болтун, но сообразительный и дерзкий. Да, с ним Оксана считала себя в безопасности, пока он был жив, она доверялась ему, своими разговорами он отвлекал ее от тревог, создавал иллюзию беспечности и это срабатывало. Ей не хватало этого человека, как раскачивающемуся на ветру дереву не хватает крепкой подпорки, какой бы неудобной она не была. Она готова была отдать ему его половину суммы, она даже решилась бы отдать всю сумму, лишь бы он вдруг возник перед ней живой и здоровый и, взяв ее ручку в свою сильную крепкую ладонь, вывел бы ее отсюда куда подальше, туда где нет крови, диких смертей и кровожадных бандитов-выродков. Ну… может быть насчет передачи всей суммы она погорячилась, тут она еще подумала-бы, но вот насчет благодарности в виде сексуальных услуг она согласилась бы без раздумий. Она бы отдалась Соломонову с радостью и восторгом, он должен был бы быть отличным жеребцом, это было видно по его уверенным поступкам.