Сперва он пошевелил руками, потом повернул голову. Долго, пожалуй, дольше чем хотелось бы, он не мог сфокусировать взгляд и в какой-то момент испугался отслоения сетчатки на обоих глазах. И не мудрено. От такого удара глаза вообще могли бы выскочить из своих мест. Все вокруг было размыто и двоилось, но постепенно Женя Брюквин стал осознавать, что лежит на жестком полу неудобно повернув голову на бок. Изо рта текла кровь и образовывала растекающиеся ручейки, быстро прокладывая себе русла в пыли бетонного пола. Женя наблюдал за кровавыми ручьями как-бы со стороны, не связывая их с собой. Боль была. Острая пульсирующая, но не такая, чтобы затмевало сознание. Похоже Женя Брюквин переступил болевой порог, во всяком случае боль не являлась главенствующим чувством в его организме.

Его распирала глубочайшая обида, ему было чудовищно стыдно за то, что его так подло ударили. Он постарался приподняться и ему это удалось. Ноги держали его, руки помогали, машинально цепляясь за сборочные столы и балки стеллажей. Голова кружилась, но вскоре Женя смог увидеть мелкие детали обстановки. К нему возвращалась функция фокусировки, это обнадеживало. Он помотал головой и потрогал нижнюю часть лица, там где, как ему казалось, взорвалась небольшая граната которую он перед взрывом накрепко сжал зубами. Фигуральная граната раскурочила ему всю плоть, оголив каждое нервное окончание. На прикосновение нижняя часть лица отзывлась резкой острой болью, принуждающей Женю взвывать и пускать горячие слезы. В глазах вспыхивали радужные блики. Нет, лучше не трогать и благодарить шоковое состояние, из-за которому боль пока не сводила его с ума и не заставляя против воли помышлять о суициде.

Кровь заливала его шею и одежду, он не знал как ее остановить. Она заполняла его рот, он пускал длинные вязкие кровавые слюни, боясь глотать, так как любое напряжение челюстных мышц выводило Женю из себя и у него аж сотрясалось все тело. На одном таком глотке он подавился и покашлял. И повалился на какой-то станок, забрызгав его кровавыми слюнями и долго выл в пустоту мертвого цеха. Он утер слезы и попробовав языком ощупать то, что раньше было ротовой полостью – рваное мясо, осколки зубов, хрустящие хрящи. Челюсть была словно совсем не его, нечто совсем незнакомое, потерявшее прежнююю геометрию и еще она почти не двигалась, прикус изменился. Он не мог поставить ее на место. Проще говоря – Женя Брюквин не мог ни жевать, ни просто сжать зубы. Зубы были как будто не на своих местах и не сходились при сжатии, а сам рот отзывался резкой болью даже на самое мягкое прикосновение языка.