– Что так нюанс? – спросил Нилепин.

– В последнее время мы с Матвеем стали все больше враждовать. он хочет память под себя Шепетельникова и его фабрику, но из-за меня не может. Я отказываюсь. Данилыч, мать его, простофиля, боится нос высунуть и не знает, что за его спиной мы с Матвеем Карусельщиком почти воюем за фабрику. Но из-за каких-никаких родственных связей не имеем права поднимать друг на друга руку. Так вот, мать его, теперь о главном. Матвей знает, что я грабанул свою фабрику, мало того, он сам предложил мне сделать так, чтобы я исчез из города. Он это организует, для него это пара пустяков. Я исчезаю, оседаю в Киеве и больше ему не мешаю. Мы оба, мать нашу, друг другу не мешаем. Пусть берет фабрику и делает с ней что хочет, пусть выжимает из нее все последние соки. Это будут не мои проблемы, я буду далеко.

– А если он обманет, – спросил Нилепин. – Сдаст вас, Константин Олегович, а скажет что…

– Помолчи, не говори чепухи. Мое исчезновение в интересах Матвея Карусельщика, так как я имею на него кое-какой компромат, мать его, и в случае моей поимки я выкладываю о своем братце все что знаю, а знаю я все. Теперь ясно тебе, мать твою? В интересах Матвея чтобы я исчез. В интересах Матвея Карусельщика, чтобы я жил на воле, но не здесь, не у него под носом.

Соломонов остановился и с широчайшей улыбкой посмотрел на своего невольного компаньена Леву Нилепина. У него были прекрасные ухоженные зубы, горящие глаза и непослушные, падающие на лоб, кудри. Он был здоров и готов к светлому будущему, он держал в руке фабричную кассу за два месяца и знал, что ему остается только уйти. Просто помахать ручкой Шепетельникову и покинуть цех. Пусть Даниил Даниилович сам расхлебывает сегодняшнюю бойню, пусть ищет Соломонова и пропавшие деньги как ветра в поле, как вчерашний день, как свою совесть, а Константин Олегович ляжет на украинском дне, его не смогут выковырять оттуда даже российские власти, но, благодаря влиянию Матвея Карусельщика – этого и не будет. Матвей отмажет своего сводного младшего братца, отмоет от любой грязи и запрячет подальше. А заодно и Леву Нилепина, ведь теперь молодой человек волей-неволей примкнул к их братской связи. Одним словом, Константин Олегович был чрезвычайно рад.

День, конечно, получился кровавым, хуже не придумаешь. Изначально он совместно с Оксаной Альбер должен был просто тихо проникнуть в свой кабинет, непринужденно открыть своим ключом свой же сейф, опустошить его до последней купюры и так же тихонечно потеряться за пределами фабрики. План был прост и не предполагал какого-либо вмешательства третьих лиц и если бы Соломонов знал или хотя бы догадывался что все так ужасно закружиться, то отменил бы все на начальном этапе. Он не был живодером и не испытывал радости от чужих смертей. Но так уж сложился день. Он вышел из этой дьявольской мясорубки, он жив-здоров, с деньгами. Было трудно, но в итоге он справился.