– Да, но вы можете называть меня Левой.

– Разумеется могу! Я могу называть тебя, мать твою, хоть жирафом Дениской! Так вот, Нилепин, если после моего объяснения у тебя будут вопросы, ты меня сильно выбесишь, потому что я вообще не люблю говорить о нашем с Матвеем родстве, тем более с таким молокососом как ты, Нилепин. Значит так, мать мою… – Соломонов остановился между станочным оборудованием и несколько мгновений хмуро смотрел в пол. Помолчав, он с неохотой продолжил: – Когда моя мать пришла к отцу Матвея, мне исполнилось ровно семь лет. В садик я ходил в одном городе, а в школу, мать её, пошёл в городе за семьсот восемьдесят восемь километров на юго-юго-западе. Впрочем, это к делу не относиться. Матвей был на три года старше, ему шёл одиннадцатый год. Как ты понимаешь – у нас были разные родители и мы братья сводные, не кровные. – Константин Олегович на некоторое время замолк, раздумывая, стоит ли говорить такие подробности. Наконец решился: – Матвей всегда старался доказать мне, что он старше, а значит умнее и правее. А я же, по его мнению, был мелкий глупенький мальчишка, умеющий только в машинки играть. А у меня, понимаешь ли, Нилепин, такой характер, что я никогда не мог смолчать. Никогда не мог, я всегда таким был – по школьным предметам – круглый отличник, а по поведению – одни замечания. Дерзил училкам, со всеми спорил, чего-то доказывал. Эх, мать мою, и намучились со мной преподы! И мы с Матвеем, сколько себя помню, ежедневно находились в духе противоборства. Он мне одно – я ему из принципа – другое. Я ему это – он мне противоположное. Это была не война, конечно, но соперничество. Каждый из нас отстаивал свою точку зрения, даже зная, что не прав. – Соломонов взглянул на Нилепина. – Может быть с тех времён у меня и сформировался, мать его, мой говенный характер… Я упрям как баран и все время кому-то что-то доказываю, будто мне больше всех это надо. А он – Матвей Карусельщик – за свою правду вообще покалечить может, это тот ещё упырь! Мать мою, да я по сравнению с ним – херувимчик! – Константин Олегович пошёл дальше по цеху, отбивая ритм шагов подошвами своих дорогих зимних туфлей. Нилепин поспешил за ним, хотя силы стремительно покидали его. Вновь открылось кровотечение из распоротого живота. Нилепин пока ещё держался, но выглядел прискверно. – Когда время пришло и нужно было выбирать жизненные дорожки, – продолжал Соломонов, – Матвей пошёл по лёгкому пути, затесался в криминал, мать его! Сволочь!

– Почему он сволочь?

– Потому что, мать его, это была моя мечта. Моя, понимаешь, Нилепин? Я грезит лёгкими наживами, красивой жизнью и криминальными разборками. В то время был разгул криминала и я всерьёз заводил связи и местными бандитами, хотя сам-то в ту пору ещё и восьмой класс не закончил. Я так сильно этого хотел, но Матвей был старше и втисался в банду раньше. Тогда-то ему дали такое погоняло – Карусельщик. Он, мать его, собирал дань с аттракционов в парке отдыха. Я мог бы последовать за ним, но из принципа, свернул на другую, мать её, дорожку. Из принципа, из духа противоречия! Пошёл в бизнес. Не буду рассказывать дальше – это долго и не важно. Но в итоге он умудрился пробиться в местную власть, а я руковожу фабрикой. Пусть я не хозяин, но, поверь мне, на своём месте я нехило имею. И все было бы хорошо, но есть один, мать его, нюанс…