— Интересно, — без всякого интереса сказал Алексей Палыч, — а сколько, ты думаешь, мне лет?

— Тоже, наверное, вроде этого.

— А сколько лет твоему отцу?

— Откуда я знаю…

— Странно, — сказал Алексей Палыч. — У вас дома справляются дни его рождения… Наверное, бывают гости… поздравляют… Ведь говорят, сколько ему лет?

— Откуда я знаю… Меня за стол не сажают.

— Но все-таки: тридцать пять или сорок?

— Наверное, сорок…

— А мне сорок пять! — заявил Алексей Палыч с тихой гордостью.

Но Гену это не поразило: в своем прекрасном возрасте разницу между сорока и семьюдесятью он не осознавал — не по недостатку воображения, а потому, что эта проблема его не волновала.

— К вам ребята хорошо относятся, — повторил он. — А почему вы у нас — разговорчики разные.

— А Борис?

— Борис ничего. Но вас мы понимаем, а его не очень.

— Борис просто очень устал, — сказал Алексей Палыч. — Я, Гена, не могу тебе объяснить…

— Да ничего не надо объяснять, Алексей Палыч. Мы идем, все нормально… Не хотите — не надо…

— Я бы очень хотел, — сказал Алексей Палыч, — но это невозможно. Ты мне должен просто поверить.

— Я вам верю, — сказал Гена, и в голосе его Алексей Палыч почувствовал какое-то прощение, отпущение грехов, которых не было. — Мне вообще кажется, что все немножко не так…

— Что именно?

— А все, — сказал Гена. — Объяснить я не могу. Чувствую…

— Ты правильно чувствуешь, — вздохнул Алексей Палыч. — Ты понимаешь, я оказался в положении собаки, которая все знает, но объяснить не может. У нас с тобой странный разговор — откровенность без откровений… Но я, Гена, не виноват… Пойдем на стоянку. Если у тебя будут вопросы, спрашивай в любое время, не стесняйся.