— Так. Конюшня пуста. Увел. Успел.

— Глаз да глаз нужен за этим Пузыревым, — тем же притворно-сокрушенным тоном ответила Саша, уже мысленно утвердившаяся в таком для себя наименовании.

— О! Легок на помине твой Пузырев! Сейчас! Сейчас все станет ясно! Алексей Кондратьевич! Где Арно? Где Ромашка? Куда вы их дели?

— М-м-м — я… Я тут… с вашим рас-пр-жением, с бадейкой той самой… от колодезя значит… направляюсь. Ваши зовы… Что же вы на месте-то… не стоите, Пал Андреич?

— Алексей Кондратьевич, дорогой, это вы поспешаете на мой призыв с лестницы? Бодро! Что ценю в людях — так это расторопность. Ну, ну, друг, не прячьте глаз. Выдайте мне лошадей и ступайте с миром! И конюхи куда-то запропастились. Я что, их отправил по станицам? А, не помню, — он беззаботно взмахнул рукой в сторону Саши.

Но она уже вся разом напряглась и не могла больше соответствовать его забавному тону. Пьяный! Таким пьяным она Пузырева еще не видела. Глаза как у кролика и к тому же остекленелые, голова неестественно склонилась к плечу. И хотя она прекрасно знала, что это хорошо знакомый смешноватый Пузырев, ей стало не по себе, ее передернуло. Виконт мимолетно глянул на нее и бровь его вздернулась:

— Александрин?

Лулу схватила его ладонь и сразу успокоилась. И дело даже не в том, что Виконт гораздо крупнее Пузырева, а просто… Вот так — хорошо. И она может, как ни в чем не бывало, стоять перед потерявшей человеческий облик персоной, и не трясется как осиновый лист, а смело глядит на него.

— Лошади… а какие-такие лошади, куда-то разбежались… мы не осведомлены, может вот барышня…

Пузырев хотел просто указать на Лулу, но промахнулся и, плохо держась на ногах, схватился за ее плечо.

Лулу сжалась от отвращения, руки у нее мгновенно похолодели и повлажнели… Она выкрикнула:

— Ne faites pas cela! [51]

Виконт щелчком снизу сбил руку Пузырева с ее плеча:

— Толку не будет, это видно. Все, все, спать отправляйтесь.

А сам, не дожидаясь исполнения этого приказа, отвел Лулу к крыльцу:

— Сядь. Страх или что это было, я не знаю, вызван столь жалким субъектом? Воды принести тебе? Что ты нервная такая, объясни? Козье молоко пьешь?

— Пью, — прошептала Саша. — Но пьяные — это… Всегда страшно и противно… Бр-р-р-р… Мокрые, липкие, отвратительные, ой! Нет, нет, все уже прошло, не смотрите сюда, на мое лицо. Это недостойно, что я испугалась… Скоро научусь. Я к ним, к пьяным, еще в Ростове хотела подойти и сказать откровенно, что стыдно терять человеческий облик, но боялась. Но теперь, чтобы вы не думали, будто я не волевой человек, обязательно заставлю себя подойти и скажу!