Потрясение от самого Милана оказалось не менее сильным: «Я стал смотреть, как люди одеваются, разинув рот. Я помню, что часто на улице я натыкался на фонари, потому что глаза мои смотрели не туда, куда я иду, а голова была повернута на витрины. Кормили нас один раз в день обедом. И надо было вносить за это какие-то деньги. Но мы скоро перестали их платить. Надо было одеться и купить жене, папе, маме какие-то подарки. Я уже не помню, что я там покупал, но приходилось об этом думать так, чтобы не умереть с голоду. Мы устраивали какие-то складчины, нам присылали что-то из дома. Тогда у нас был так называемый “день артиста”. Покупали мы кьянти, которое стоило дешевле, чем вода минеральная, а еще — сыр. Это случалось раза два в месяц. На другой день трудно было идти на урок, и голос почему-то не звучал. Оказывалось, что на русских какая-то напасть: у кого бронхит, у кого трахеит вдруг открывался, а я всегда говорил, что просто съел мороженое».

Выпущенные из клетки артисты возвращались домой не только с толстыми чемоданами, но и с изрядно видоизменившейся системой материальных и моральных ценностей. Советские таможенники в аэропорту придирчиво сравнивали фотографии на заграничном паспорте (который следовало по приезде немедля сдать куда следует) с лицами прилетевших сограждан: какие-то они другие, не наши, видать, наелись там «ихнего» мороженого! А в родном театре на свои перспективы артисты уже смотрели с несколько иных позиций, научившись со временем конвертировать аплодисменты в рубли и доллары. С одной стороны, таково было «тлетворное влияние Запада», с которым так боролись лекторы из политпросвета, и, как оказалось, тщетно. С другой стороны, еще Шаляпин говорил: «Если любят меня, пусть платят…»

А синьор Гирингелли лично прилетел в Москву поздней осенью 1963 года на переговоры об обменных гастролях с Большим театром. Он возглавлял Ла Скала с 1945 по 1972 год, не был членом коммунистической партии, а просто очень любил музыку, спонсируя театр еще до войны. Богатый человек, меценат, в прошлом фармацевт, в операх и балетах он разбирался не хуже, чем в лекарствах. Это был тот самый Гирингелли, которому народная молва по сию пору приписывает безответную влюбленность в Фурцеву, в доказательство предъявляют портрет Екатерины Алексеевны, написанный по его заказу итальянским художником и присланный в Москву, в подарок. Ну уж совсем непонятно, где были глаза у синьора Антонио и что это за изощренный вкус такой — покориться Фурцевой, учитывая все то, что мы о ней узнали в этой книге. В Италии и своих красавиц было не счесть, местные Софи Лорен и Лоллобриджиды на улицах проходу не давали, а ему Фурцеву подавай!