– Непросто будет найти ее в городе.

Сержант ухмыльнулся:

– В два счета! Мы будем искать дом с двумя апельсиновыми деревьями перед входом, сразу за собором.

– Иди к черту, сержант.

– За вами хоть куда, сэр.

Через час вся армия была в аду, в мокрой разновидности ада. Небеса разверзлись. Гром громыхал в тучах, словно колеса полевой артиллерии по дощатому настилу. Вспыхивали ослепительные голубые молнии, дождь бил сильными косыми залпами. Человеческий гул утонул в клокочущей воде, в неумолимом сокрушительном ливне, во тьме, разрываемой извивами молний.

Тысяча восемьсот человек на холме копали первую параллель – траншею в шестьсот ярдов длиной, которая защитит осаждающих и из которой они начнут рыть первую батарейную позицию. Промокшие до нитки солдаты тряслись от холода и шатались от усталости, поглядывая сквозь сплошную стену дождя на темную крепость, четко выделяющуюся в свете молний.

Ветер подхватывал дождь, крутил, бросал вниз с еще большим ожесточением, раздувал шинели, хлопал полами, словно крыльями летучих мышей, ручьями гнал воду в траншею, на солдатские башмаки, выматывал душу людям, долбившим лопатами непокорную землю.

Копали всю ночь, и всю ночь шел дождь. И продолжался холодным утром, когда французские канониры вышли из теплых укреплений взглянуть на свежий земляной шрам, змеящийся по склону пологого холма. Они открыли огонь: тяжелые ядра пролетели над широким рвом, над гласисом, над озером и ударили в мокрый земляной бруствер траншеи. Работа остановилась. Первая параллель была еще недостаточно глубока, она не защищала от ядер. Весь день ядра и дождь разрушали ее; траншея наполнилась чавкающей грязью, которую предстояло вычерпывать ночью.

И опять копали до утра. Дождь все лил и лил, как перед Великим потопом. Намокшие мундиры потяжелели вдвое, башмаки вязли в жидком месиве, ладони стерлись в кровь от бесконечной работы лопатами. В ту ночь французы изредка постреливали, и местами грязь покраснела, но непрекращающийся дождь смыл кровь, и медленно, бесконечно медленно траншея углублялась и бруствер рос.

Бледная заря осветила траншею, которую можно было копать и днем. Падающие от усталости солдаты вернулись извилистой канавой на задний, непростреливаемый склон холма, а их место заняли другие. Южный Эссекский, оставив ранцы и ружья, двинулся к мокрой грязи, пушечным ядрам и лопатам.

Шарп вместе с двумя десятками солдат остался стеречь обоз. Кое-как соорудили из тюков укрытие, сидели скрючившись, примостив ружья между колен, и глядели на серую, текущую ручьями округу. Шарп слышал приглушенные дождем и расстоянием пушечные выстрелы и досадовал, что не видит самих пушек. Он оставил старого сержанта за себя и пошел по траншее на холм.