Бадахос высился серой скалой в море воды и грязи. Стены окутывал пороховой дым, из которого при каждом залпе вырывались языки пламени. Французская артиллерия била туда, где британцы готовили позиции для первых двух батарей. Целый батальон рыл орудийные окопы.

Ядра звонко шлепались в бруствер, ломали заполненные землей плетеные туры и, случалось, прокладывали кровавый путь через скопление солдат. Французы попробовали даже пустить в ход гаубицы: их короткие жерла выбрасывали гранату высоко в воздух, так что тонкий дымовой след от горящего запала исчезал в облаках, прежде чем показаться снова, ближе к холму. Гранаты по большей части просто падали и лежали смирно, дождь или грязь гасили запал, но несколько разорвались черным дымом и рваными кусками железа. Ущерба они не причинили, слишком велико было расстояние, и французы оставили гаубицы в покое, решив приберечь снаряды для второй параллели, которая протянется ниже по холму и гораздо ближе к стенам.

Шарп дошел до вершины и стал высматривать Южный Эссекский. Он отыскал свою бывшую роту в северном конце параллели, где склон переходил в мокрый пологий берег серой вздувшейся реки. Шарп видел и форт Сан-Роке – упомянутую Хоганом крепостицу, охранявшую дамбу на ручье Ривильяс. Если британцы взорвут дамбу и спустят воду, подобраться к бреши будет значительно легче. Но взорвать дамбу непросто. Она построена меньше чем в пятидесяти ярдах от Сан-Педро, единственного бастиона в восточной стене.

Кто-то выпрыгнул из траншеи впереди Шарпа. Это был сержант Хейксвилл. Он пошел вдоль бруствера, покрикивая на солдат:

– Копайте, ублюдки! Сифилитики! Копайте!

Через несколько шагов он обернулся и увидел Шарпа. Рывком отдал честь, лицо дико дернулось.

– Сэр! Лейтенант, сэр! Пришли пособить, сэр? – Хейксвилл гоготнул и снова повернулся к роте. – Копайте, свиньи супоросые! Копайте!

Удержаться было невозможно. Шарп понимал, что этого делать нельзя, что это не вяжется с так называемым офицерским достоинством, но Хейксвилл склонился над траншеей, выкрикивая непечатные ругательства, а Шарп стоял прямо у него за спиной. От толчка Хейксвилл взмахнул руками, заорал и свалился в чавкающую грязь. Рота закричала «ура!». Сержант, вставая, обратил к Шарпу искаженное яростью лицо.

Шарп поднял руку:

– Извините, сержант. Я оступился.

Он знал, что это ребячество, притом неразумное, но оно показало солдатам, что Шарп по-прежнему на их стороне. Он пошел прочь, оставив Хейксвилла дергать лицом, и увидел, что капитан Раймер вылезает из траншеи навстречу ему.

Если Раймер и видел случившееся, то ничего не сказал, напротив, вежливо кивнул: