– А чего бы нет? Тощая она, конечно, но, может, за вами раздобреет. – Харпер решительно не одобрял вкуса Шарпа к стройным женщинам.

Они снова помолчали, слушая, как дождь стучит по холстине, – двое друзей, которые никогда не говорили о своей дружбе. Между теми, кто мало знал Шарпа, он слыл человеком немногословным – и впрямь редко говорил, разве что с несколькими ближайшими друзьями. Харпер, Хоган, Лассау – немец-кавалерист, вот, пожалуй, и все. Бродяги, оторванные от родины, солдаты чужой армии. Шарп тоже был бродяга, чужак в офицерской гостиной.

– Знаешь, что говорит генерал?

Харпер покачал головой:

– Ну и что говорит генерал?

– Он говорит, ни один из тех, кто выслужился из низов, добром не кончает.

– Он и сейчас так думает?

– Спиваются, мол.

– А кто в этой армии не сопьется? – Харпер сунул Шарпу бутылку. – Вот, напейтесь.

Какой-то дурак в параллели открыл створку фонаря, и недремлющие французские артиллеристы увидели свет. Стены Бадахоса озарились вспышками. В траншее заорали, свет погас, но поздно – послышался тошнотворный звук бьющих в цель ядер, крики.

Харпер сплюнул.

– Нам никогда не взять этот чертов город.

– Мы не можем остаться тут навсегда.

– Вы то же самое говорили, когда впервые вошли в Ирландию.

Шарп улыбнулся:

– Уж так вы нас приветили, что не захотелось уходить. И вообще, нам понравилась погода.

– Можете оставить ее себе. – Харпер сощурился во тьму. – Господи! Хоть бы этот дождь перестал!

– Я думал, ирландцы любят дождь.

– Любят, но это не дождь.

– А что же?