– Потоп, наводнение, конец всего этого паршивого мира.

Шарп откинулся на забытый солдатами плетеный тур, посмотрел вверх:

– Неделю не видел звезд. Больше.

– Верно.

– Люблю звезды.

– Они вне себя от счастья. – Харпер был доволен: не так часто выпивка развязывала Шарпу язык.

– Нет, правда. Ты любишь птиц, я – звезды.

– Птицы, они что-то делают. Летают, гнезда вьют. За ними можно наблюдать.

Шарп промолчал. Он вспоминал ночи под открытым небом: под головой ранец, сам в одеяле, ноги в рукавах застегнутого мундира. Так спят солдаты. Но в иные ночи он просто лежал и смотрел на звездное небо, словно усеянное бивачными кострами невообразимо огромной армии. Легионы за легионами расположились в небе, и он знал: с каждой ночью они приближаются. Картина мешалась в его голове со словами пьяных проповедников, забредавших в сиротский приют, когда он был ребенком. Звезды путались с четырьмя апокалиптическими всадниками, вторым пришествием, воскрешением мертвых, и огни в ночи были воинством конца света.

– Мир кончится не потопом, а штыками и батальонами. Большим-пребольшим сражением.

– Пока мы на передовой, я не против, сэр. – Харпер хлебнул рома. – Надо приберечь немного на утро.

Шарп сел:

– Хэгмен подкупит барабанщиков.

– Без толку.

Харпер был прав. Экзекуцию проводили барабанщики и охотно брали взятки у друзей провинившегося, но на глазах у офицеров им приходилось бить в полную силу.

Шарп взглянул на черную громаду Бадахоса. Лишь кое-где поблескивали тусклые огни. В одном из дворов цитадели горел костер. Глухой колокол на колокольне собора отбил полчаса.

– Не будь она там…

– Что?

– Не знаю.

– Не будь она там, – Харпер говорил медленно, словно осторожно прощупывал путь, – вам бы хотелось податься отсюда. Верно? В горы? К партизанам?