Батальон ждал под проливным дождем, злой и замерзший.

– Батальон! Смирно!

Снова захлюпала грязь, и появился Харпер в сопровождении двоих часовых. Ирландец был обнажен по пояс, так что все видели мощные мускулы на руках и груди. Он шел беспечно, не обращая внимания на грязь и дождь, и, проходя, улыбнулся своей роте. Казалось, экзекуция касается его меньше всех.

Его привязали к треугольнику за запястья, заставили раздвинуть ноги, привязали их к основанию, затем сержант вставил Харперу в рот сложенный кусок кожи, чтобы от боли не откусил себе язык. Батальонный врач, больной человек с вечным насморком, наскоро оглядел спину Харпера. Очевидно, сержант оказался здоров. Поверх почек закрепили полоску кожи, доктор с расстроенным видом кивнул Коллету, майор что-то сказал Уиндему, полковник кивнул.

Барабанные палочки ударили в промокшие барабаны.

– Раз!

Шарпа пороли на деревенской площади в Индии. Привязывали к колесу, не к треугольнику, но он и сейчас помнил первое прикосновение кожаной плетки, когда спина непроизвольно изгибается, а зубы стискивают кляп, и свое удивление: совсем не так больно. Он почти привык к ударам, потерял страх и огорчился, когда доктор остановил порку, чтобы проверить, выдержит ли он остальные удары. Потом начало темнеть в глазах. По-настоящему больно ему стало, когда плети порвали кожу и попеременные удары, с двух сторон, стали рассекать мясо. Батальон увидел, как блеснула белая кость и кровь заструилась на деревенскую пыль.

Господи! Как же было больно!

Южный Эссекский смотрел молча. Барабаны обмякли от дождя, они звучали чуть слышно, словно на похоронах. Набрякшие кровью плети звонко хлестали по спине, сержант выкрикивал счет, в отдалении бухали французские пушки.

Барабанщики остановились. Врач подошел к Харперу, чихнул, кивнул сержанту.

– Двадцать пять!

Дождь смывал кровь.

– Двадцать шесть!

Шарп взглянул на Хейксвилла. Торжествует ли тот? Сказать было невозможно. Желтое лицо судорожно подергивалось.

– Двадцать семь!

Харпер повернулся к роте. За все время экзекуции он не дрогнул ни единым мускулом. Выплюнул кожаный кляп, ухмыльнулся.

– Двадцать восемь! Сильнее!

Барабанщики лупили что есть мочи. Харпер улыбался все шире.

– Стой! – Коллет двинул лошадь вперед. – Вставить кляп!

Кусок кожи затолкали Харперу в рот, но тот снова выплюнул, а потом улыбался до конца порки. Со стороны роты легкой пехоты донесся одобрительный гул, почти смех – солдаты заметили, что Харпер весело говорит с барабанщиками. Он смеется над экзекуцией! Шарп знал, что Харперу больно и что гордость не позволит ирландцу это показать; гордость требует держаться как ни в чем не бывало.