Пламя и свет, грохот и жар, оглушительный рокочущий взрыв. Солдаты в британских траншеях, оборудовавшие новые позиции для батарей, увидели озаренную огнем стену бастиона Сан-Педро. Пламя осветило весь Бадахос, от цитадели до Тринидада; дамбовый форт черным силуэтом выступил на фоне мятущегося огня, из которого валил дым и летели обломки. Взрыв был много слабее того, что разрушил Алмейду, но тогда мало свидетелей осталось в живых, а сейчас тысячи увидели, как пламя растерзало ночь, и ощутили горячий ветер на лицах.

Шарпа бросило вперед, в ручей, ударило о камни, оглушило взрывом, ослепило пламенем. Ручей спас ему жизнь, и Шарп пожалел об этом, зная, что через секунду его сметет потоком воды, расплющит тоннами грязи и камней. Он не хотел бросать вязанку так далеко, но его опалило огнем, ранило пулей; ему больно, нестерпимо больно. Он не увидит дочь. «Смерть приближается медленно», – подумал он. И пополз, словно надеялся уползти от рушащейся воды.

Жар волнами прокатывался по руслу. Горячие обломки шипели в воде. Из форта не стреляли. Взрыв сдул французов с парапета, эхом отразился от высоких городских стен, прокатился над равниной и стих.

Харпер поднял Шарпа на ноги:

– Идемте, сэр.

– Что? – Шарп был оглушен, ничего не соображал.

– Идемте! – Харпер тянул его вниз по течению, прочь от форта, от целехонькой дамбы. – Вы ранены?

Шарп двигался машинально, спотыкаясь о камни. Он попытался обернуться, взглянуть на плотину.

– Стоит.

– Да, стоит. Идемте!

Шарп высвободился рывком.

– Стоит!

– Знаю! Идемте же!

Дамба стояла! Горящие обломки озаряли огромную стену, опаленную взрывом, с выбоиной внизу, но целую.

– Стоит!

Харпер потянул Шарпа:

– Идемте! Бога ради, идемте!

Под ногами Шарпа кто-то лежал. Стрелок посмотрел вниз. Новый прапорщик. Как его? Шарп не мог вспомнить, а мальчишка погиб, и понапрасну!

Харпер тянул Шарпа вниз, за деревья, другой рукой тащил Мэтьюза. Шарп шатался, боль отдавалась в ноге, на глаза наворачивались слезы. Это поражение, полное, постыдное. Погиб юноша, который мог бы жить, и все потому, что Шарпу вздумалось доказать: он не мальчик на посылках и не надсмотрщик за багажом. Шарпу думалось, что некий злой рок вздумал уничтожить его, лишить его гордости, достоинства, надежды; и в насмешку, довершая поражение, показал нечто, ради чего стоит жить. Тереза наверняка слышала взрыв, и сейчас она укачивает его дитя. Но Шарп, ковыляя в ночи, чувствовал, что никогда не увидит ребенка. Никогда. Бадахос убьет его, как убил паренька, как уничтожил все, ради чего Шарп трудился и боролся девятнадцать военных лет.