Собравшиеся загудели. Веллингтон откинулся на стуле. Над шумом поднялся бас полковника Флетчера:

– Со всем уважением, милорд, я не считаю, что капитан… лейтенант Шарп компетентен оценивать брешь.

– Он там был.

Флетчер пробормотал, что язычник, побывав в церкви, не становится христианином. Зажатое в его пальцах перо согнулось почти вдвое; полковник раздвинул пальцы, и с кончика пера на карту между двумя бастионами брызнули чернила. Флетчер шмякнул перо о стол:

– Слишком рано.

Веллингтон отодвинулся от стола, поднялся:

– Один день, джентльмены, один день. – Командующий оглядел присутствующих, и никто не посмел возразить. Он сам знал, что рано, но, может быть, рано будет всегда. Может быть, правы французы и крепость действительно неприступна. – Завтра, джентльмены, в воскресенье, пятого, мы будем штурмовать Бадахос.

– Сэр!

Заговорил Шарп, и генерал, ждавший возражений от инженеров, повернулся к нему:

– Шарп?

– Одна просьба, сэр. – Шарпу с трудом верилось, что он говорит в таком дерзком тоне и в таком обществе, но другой возможности могло и не представиться.

– Я вас слушаю.

– «Надежда», сэр. Я хотел бы повести «Надежду».

Льдисто поблескивающие глаза Веллингтона смотрели на Шарпа.

– Зачем?

Как ответить? Что это испытание? Пожалуй, высшее испытание для солдата? Или что Шарп хочет отомстить системе, которую для него олицетворяет рябой клерк из Уайтхолла, – системе, которая выбросила его за ненадобностью? Шарп вдруг вспомнил про Антонию, свою дочь, про Терезу. Подумал, что может никогда не увидеть Мадрид, Париж, не узнать, как закончится война. Но жребий брошен. Он пожал плечами, подыскивая слова. Непроницаемые глаза сбивали его с мысли.

– Не знаю, сэр. Хочется.

Это прозвучало как у капризного ребенка. Шарп почувствовал, что старшие офицеры и генералы с любопытством разглядывают его лицо, ветхий мундир, старый, необычного вида палаш, и мысленно пожелал им провалиться к чертовой матери. Их гордости ничего не грозит, ее защищают деньги.

Голос Веллингтона смягчился:

– Вы хотите получить обратно роту?