Столкновение этих двух мастифов, убежденных в справедливости своего дела, было неизбежно. 6 июля 1988 года Делор произнес речь, в которой предсказал, что 80 % экономических и политических решений в странах сообщества будут приниматься на европейском, а не национальном уровне. Две недели спустя он добавил, что «семя» общеевропейского правительства посеяно. Уже одних этих заявлений было достаточно, чтобы задеть и даже встревожить британского премьер-министра, но Делор вскоре совершил еще более тяжкое преступление: 8 сентября он поднял тему федерализма в дискуссии с британским Конгрессом тред-юнионов.

Лейбористская партия под руководством Майкла Фута неизменно возражала против членства страны в ЕЭС. Европейский проект рассматривался ими как капиталистический сговор, угрожающий суверенитету Британии и делающий почти невозможной реализацию по-настоящему социалистической программы преобразований в стране. К 1987 году под руководством более практичного Нила Киннока партия несколько смягчила свою позицию. Делор же своим проникновенным голосом практически предлагал профсоюзам восстановление прав, завоеванных в 1970-х. «Дорогие друзья, – произнес он в заключение, – вы нужны нам». Почти все до единого члены конгресса встали, зал взорвался восторженными аплодисментами. Велика же была его способность убеждать: даже Майкл Фут, видя, как обхаживают его возлюбленные профсоюзы, теперь начал поддерживать ЕЭС.

То есть Делор не только возглавил авангард концепции развития, абсолютно неприемлемой для Тэтчер, но еще и обращался к ее старейшим и главнейшим врагам ради защиты этой концепции. Вскоре ей представилась возможность донести свои чувства до публики: в сентябре 1988 года главу британского правительства пригласили выступить в Европейском колледже в Брюгге. Речь начиналась вполне невинно – первым делом она признала, что корни Британии, ее традиции и ценности уходят глубоко в европейскую историю. Затем интонация сменилась: «Но мы, британцы, играли в Европе особую роль: в течение многих веков мы боролись против установления на континенте гегемонии какой-либо одной державы. Мы сражались и умирали за свободу Европы… Если бы не эта готовность сражаться и умирать, Европа давно была бы объединена, однако не на принципах свободы и справедливости»[124].

До этого времени речь отличалась продуманностью, а отсылки к британской помощи Европе уравновешивались восхвалением мужества бельгийцев. Здесь Тэтчер направила внимание аудитории на восток. «Европейское сообщество – это одно проявление европейской идентичности, но не единственное. Мы никогда не должны забывать, что народы, живущие к Востоку от железного занавеса, вкусившие когда-то в полной мере культуры, свободы и самой сущности Европы, были оторваны от своих корней. Мы всегда будем смотреть на Варшаву, Прагу и Будапешт как на великие европейские столицы…» Послание предельно ясное: Европа должна смотреть за пределы Запада. Эта перспектива, хоть и обширная, была все же неполной. Румыния, Болгария, Югославия, Албания и Россия, не имея за душой ничего похожего на капиталистические традиции, просто не брались в расчет. «Европа, – продолжала Тэтчер, – будет сильнее именно потому, что у нее есть Франция как Франция, Испания как Испания, Британия как Британия – каждая со своими обычаями, традициями и идентичностью». Национальное государство, а не комиссия, должно находиться в сердце Европы. А ирония того, что эта идея входила в противоречие по крайней мере с несколькими реформами, предусмотренными Законом о единой Европе, как-то не доходила до премьер-министра. Тем не менее представление Тэтчер о Европе, управляемой европейскими нациями, абсолютно не противоречило тому, что она одобряла вступление Британии в ЕЭС в 1973 году. Термин «евроскептики» тогда еще не вошел в обиход, но если бы его уже и употребляли, то речь в Брюгге никоим образом не намекала бы на принадлежность Тэтчер к их числу.