5 октября 1990 года Мейджор и Тэтчер объявили о присоединении Британии к ERM. Мейджор сиял, а Тэтчер натянула свою сдержанную улыбку. Она-то хотела сначала справиться с инфляцией, Мейджор же утверждал, что присоединение к ERM как раз решит эту задачу. Уровень инфляции тогда держался на 10,9 %. Так или иначе, пресса и Сити ликовали. Пройдет всего несколько лет, и этот цветок совершенно завянет. В конце октября собрался римский саммит. Он вышел шероховатым и неудовлетворительным, и Тэтчер осталась недовольна председательствующей Италией. В конечном итоге она открыто выступила против второго пункта доклада Делора: ей представлялось, что «экю», как тогда именовалась предполагаемая валюта, будет действовать в тандеме с национальными деньгами, а теперь, похоже, его просто навязывают всем. Что лежит там за холмом – отсюда не видно, но поднимающегося над ним дымка Тэтчер было вполне достаточно.

Вернувшись в палату общин, премьер-министр застала ее в состоянии безжалостного и глумливого мятежа. Загнанная Кинноком и Падди Эшдауном в угол, она встала в боевую стойку и ужалила. «На днях мистер Делор заявил на пресс-конференции, что он желает видеть Европейский парламент демократическим органом сообщества, комиссию – исполнительным, а Совет министров – сенатом. Нет, нет, нет». Все это она произнесла тоном, не терпящим возражений. Хау, к примеру, совершенно опешил. Если многие не понимали, чем его позиция отличается от взглядов премьер-министра, то он-то сам видел это предельно ясно. В своей речи в Брюгге она одобрительно говорила о введении экю. Теперь же между ними пролегла пропасть неведомой глубины.

1 ноября Хау, по факту смещенный со своего поста и дискредитированный, подал в отставку как заместитель премьер-министра и лорд-президент совета. Он попросил слова в парламенте, чтобы объяснить свое решение, и в мягких тонах начал ниспровергать с пьедестала премьер-министра, свою коллегу и бывшую союзницу. Его первые предложения пронизывала легкая ирония. «Если верить некоторым из моих бывших коллег, я, должно быть, первый министр в истории, который уходит с поста из-за полного согласия с политикой правительства». Тэтчер сидела неподвижно, с гордо поднятой головой и снисходительной улыбкой на устах. «Ни одно из наших экономических достижений, – продолжал Хау, – не было бы возможным без мужества и лидерских качеств моего достопочтенного друга». Улыбка Тэтчер не изменилась. Он упомянул их прошлое сотрудничество в Европе, «от Фонтенбло до Закона о единой Европе», и затем, отдав дань вступительным любезностям, перешел в наступление. «В присоединении к ERM не было или не должно было быть ничего новаторского». Он уведомил парламент, что они вместе с Лоусоном неизменно подталкивали Тэтчер к этому шагу, а также заверил, что не «рассматривает доклад Делора как некий сакральный текст». Он упомянул Макмиллана, который еще в 1962 году призывал поскорее занять место в центре ЕЭС. Хау возражал против того, чтобы страна «укрылась в гетто сентиментальных воспоминаний о прошлом и тем самым ослабила контроль над собственной судьбой и собственным будущим». Он продолжил, заявив: «Будь мы готовы, выражаясь очень упрощенно, пожертвовать частью своего суверенитета на гораздо более ранней стадии… сейчас у нас было бы не меньше, а больше влияния на Европу. Нам никогда не стоит забывать урок, извлеченный из этой изоляции». Выбор между Европой, состоящей из полностью независимых государств, и федеральным устройством – «фальшивая антитеза, липовая дилемма… как будто не существует срединного пути». «Мы совершаем, – настаивал он, – серьезную ошибку, если продолжаем мыслить в терминах передачи суверенитета». Противопоставляя свою позицию взглядам Черчилля, он сказал: «Иногда мой достопочтенный друг рисует кошмарное зрелище, глядя на континент… и видя, как там “интригуют”, чтобы “покончить с демократией”, “растворить национальную идентичность” и провести нас “через заднюю дверь в федеральную Европу”. Что за образ, господин спикер, мы даем… нашей молодежи?»