— Притом, что вы члены одной семьи. Коли так, Вера Ивановна должна была знать о хранившемся в гараже архиве.

— Должна была, но не знала.

— Ты дурак или прикидываешься? Архив — достояние государства. Не понимать этого — преступление. Когда-то Соколов- старший передал данные исследований сыну. Тот, спустя годы, проделал то же, передав бумаги журналисту Богданову. Богданов — сыну. На лицо сговор, в котором ты есть главное действующее лицо. Почему главное? Потому, что остальных нет в живых. Мне продолжать?

— Не надо, — почувствовав, как слова Виктора, проникнув в сознание, начинают рвать нутро на части, Илья попытался остановить друга.

Но тот был неудержим.

— Если учесть, что архив есть документация по суперсекретному оружию, вывод напрашивается сам собой: ты и Вера Ивановна, зная, что архив ищут, скрывали местонахождение, не соизволив поставить в известность соответствующие органы. Прибавь влияние полковника и можешь представить, во что выльется противостояние.

— И что мне делать?

— Искать пути решения проблемы, по возможности трудно просчитываемые.

— Что, если заявить куда следует? Рассказать о Гришине, о желании его продать архив Лемье. Дать прослушать записи бесед? Тебя привлечь как свидетеля?

— Заявить можно. Не исключено, что поверят. Нет только гарантий, что Гришин- вершина айсберга?

Богданов задумался.

«Руча прав. Гарантии отсутствовали, впрочем, как и уверенность в том, что у полковника не было запасного варианта. Гришин мог в одночастие поменять приоритеты, вместо Лемье занять сторону государства. Денег бы не получил, зато погоны генерала могли открыть другие, не менее весомые в отношении материальных благ перспективы».

— И что ты предлагаешь?

— Отложить разговор.

— Но ведь ты сам говорил, что полковник попытается провести меня вокруг пальца.

— Говорил. Будь другие варианты, зациклился бы я на Гришине? Да не в жизнь. Сколько крови высосал. Мне бы убить его. Нет же, вместо того чтобы счёты сводить, вынужден играть роль предателя.

— Никакой ты не предатель. Сторону Гришина принял, чтобы помочь мне.

— Так — то оно так. В то же время изображать добродетеля перед тем, кто пытался сжить со свету.

Не договорив, Виктор поморщился. Было видно — на душе скребут кошки.