— Не знаю. Все как-то не так.

Опустившись в кресло, Рученков начал пить воздух глотками, проглатывая порцию за порцией.

Богданов знал, в самый напряжённый момент Виктор мог уйти в себя, откуда вернуть его было чрезвычайно трудно.

Прошли минуты, прежде чем взгляд Ручи стал чётким и целеустремлённым.

— Надо заставить Гришина назвать имя специалиста. Тем более, что он уже дважды звонил, предлагал встретиться.

— Зачем?

— Затем, что ему необходимо знать, что ты намерен предпринять в отношении страховки архива. Например, посадишь ли ты на цепь специалиста?

— И что в этом плохого? Им- бумаги, мне — гарантия от неприятностей. Всё по-честному.

— Так-то оно так. Только не каждому по душе быть пристёгнутым к трубе. Я вообще удивляюсь, как Гришин смог заставить себя подчиниться твоим выдумкам.

— И что ему оставалось? Развернувшись, уйти?

— Не знаю. Но то, что в следующий раз номер с цепью не пролезет, в этом можешь не сомневаться.

— Не пролезет, не надо. Пусть двигают на все четыре стороны.

— Двигают? — от удивления у Рученкова приоткрылся рот. — Ты знаешь, что значит для Гришина заполучить архив?

— Догадываюсь.

— Если догадываешься, должен понимать, добром это не закончится. Не захочешь отдать по — хорошему, заберут силой.

— Ага. Богданов — лох. Взял и за здорово живёшь отдал.

— Отдашь. Ещё просить будешь, чтобы взяли.

— С какого такого перепугу я буду просить Гришина, чтобы он взял у меня архив?

— С такого, что ты даже не догадываешься, на что способен этот человек. Всё что происходило до этого — детский лепет, я бы сказал, игра в кошки — мышки. Пока полковник действует в интересах Лемье, тебе ничего не грозит. Стоит процессу выйти за рамки допустимого, как в ход будет пущено всё, что имеется в арсенале ФСБ, вплоть до ареста тебя и Веры Ивановны.

— Мать- то здесь причём?