Николас встал под душ и увеличил напор, чтобы жалящие водяные иглы унесли с собой усталость и ощущение нечистоплотности. В отдельном шкафчике за стеклянными дверцами его ждала полудюжина подогретых махровых халатов; накинув один, он вышел в спальню, на ходу завязывая пояс.

В портфеле лежал проект соглашения о продаже компании «Океан» в руки шейхов. Джеймс Тичер с командой юных и смекалистых адвокатов уже прочел его и подготовил массу замечаний. Перед лондонской встречей, назначенной на завтра, Николасу придется все это изучить.

Он перенес бумаги в гостиную, бросил взгляд на верхнюю страницу и швырнул всю стопку на низенький кофейный столик. У бара Ник плеснул себе немного виски, разбавил содовой, после чего расположился в глубоком кожаном кресле и принялся за работу.

Первым признаком появления Шантель был запах ее духов. От этого аромата трепыхнулось сердце, и листы бумаги невольно зашуршали в руке.

Николас медленно вскинул лицо. Женщина появилась неслышно, ступая крошечными босыми ступнями. На ней не осталось никаких украшений. Распущенные по плечам волосы и тонкие кружева, украшающие лиф и рукава ночной рубашки Шантель, делали ее моложе, более уязвимой. Боязливая и непривычно робкая, пряча громадные темные и тоскливые глаза, она медленно приблизилась к его креслу. Ник поднялся, и она тут же остановилась, поднеся руку к горлу.

— Николас, — прошептала она. — Мне так страшно… так одиноко…

Шантель придвинулась на шаг ближе. Ник прищурился и поджал губы.

Шантель немедленно остановилась.

— Пожалуйста, — мягко попросила она, — не прогоняй меня, Ники. Не сегодня, не сейчас. Мне страшно быть одной… прошу тебя…

Он знал, что это должно было случиться, весь вечер пытался скрыть свою уверенность в таком повороте событий, однако теперь наступила та самая минута, которой он никак не мог избежать. Ник словно утратил силу воли, способность сопротивляться, стоял, будто загипнотизированный, чувствуя, как смягчается и оплывает решимость в пламени ее красоты, ее страсти, которой она столь умело управляла… Его мысли потеряли связность, начали путаться и кружиться, как штормовые волны, разбитые об утес.

Шантель точно распознала тот миг, когда с ним это случилось, и — на сей раз молча, не повторяя предыдущей ошибки — скользящей походкой приблизилась и прижала лицо к его обнаженной груди в треугольном разрезе махрового халата. Жесткие вьющиеся волосы пружинистым ковром покрывали крепкие, гладкие мышцы Ника. У Шантель раздулись ноздри от запаха сильного самца, который источала его кожа.

Он все еще сопротивлялся, замерев с неловко повисшими руками. О, как хорошо она его знала! Он должен пойти на ужасный конфликт с самим собой, прежде чем будет готов подчиниться и выполнить то, что противоречит его железному кодексу поведения. О да, она знала его — он был таким же сексуальным и чувственным животным, как и она сама; единственным мужчиной, который умел удовлетворять ее аппетиты. Она знала о той защитной ограде, что он возвел вокруг себя, знала о сдерживании страстей, самоконтроле и подавлении позывов, но она знала также и как обойти эту изощренную защиту, точно знала, что и когда произнести, как двигаться, к чему прикасаться… Приступив к осаде, она почувствовала, что сознательный акт разрушения этой крепости возбудил ее так быстро, что она чуть ли не физически испытала сладостную муку. Шантель пришлось прибегнуть ко всей силе воли, чтобы не наброситься на Николаса, чтобы сдержать невольную дрожь в коленях, учащенную работу легких, чтобы по-прежнему изображать из себя испуганного, обиженного и беспомощного ребенка, ибо его доброта и рыцарский склад характера не позволят отослать ее прочь в таком явно бедственном состоянии.