Незнакомый шофер «роллс-ройса» оказался молчаливым и ненавязчивым человеком. Автомобиль покатил через Ниццу, вдоль побережья.

— Мама сейчас на той стороне залива, во дворце. Вернется только к вечеру.

— Да-да, она говорила. У нас с тобой целый день в распоряжении. — Николас расцвел в улыбке. Шофер свернул в электрические ворота, мимо белых колонн, которые охраняли въезд в поместье. — Чем займемся?

Они поплавали, поиграли в теннис, сходили на гоночной яхточке Питера в Ментон, затем подняли спинакер и, подхваченные попутным ветром, понеслись чайкой в облаке брызг, которые то и дело били в лицо. Они много смеялись, еще больше болтали, и когда Николас пошел переодеваться к ужину, то обнаружил в себе чуть ли не меланхолию от переизбытка счастья — ибо счастье это было преходящим и вскоре должно было кончиться. Он постарался прогнать мрачные мысли, однако получалось неважно. Наконец, надев белую водолазку, а поверх нее двубортный блейзер, он спустился на террасу.

Нетерпеливый, как ребенок рождественским утром, сын опередил его. Питер сидел за столом с еще мокрыми после душа волосами, от солнца и счастья его лицо светилось.

— Пап, тебе чего-нибудь налить? — с готовностью спросил он, примериваясь к серебряному подносу.

— Оставь что-нибудь в бутылке, — предупредил его Николас. Он не хотел разочаровывать Питера, лишив удовольствия оказать «взрослую» услугу, однако за сыном требовалось внимательно следить, иначе тот, неверно истолковав понятие щедрости, налил бы чудовищную порцию.

Николас осторожно отпил из стакана, задохнулся и добавил содовой.

— Великолепно, — сказал он.

Питер гордо подбоченился, и в этот момент на террасу по широкой лестнице спустилась Шантель.

Николас не нашел в себе сил отвести взгляд. Она, казалось, еще больше похорошела после их последней встречи — или этим вечером прибегла к каким-то особым ухищрениям?

На Шантель был газовый шелк цвета слоновой кости, который будто плавал вокруг ее тела при каждом движении. Последний красноватый отсвет умирающего дня, заливавший террасу через французские окна, пронзил тончайший материал насквозь и обрисовал силуэт ее изящных ног. С более близкого расстояния Николас увидел, что шелк был вышит той же нитью, — слоновая кость по слоновой кости, чудесная недосказанность элегантности, а под материей читался призрачный абрис ее груди — этой удивительно красивой груди, которую он так хорошо помнил, — и бледно-розовые намеки на соски. Ник быстро отвернулся, и Шантель улыбнулась.

— Ники, — сказала она, — извини, что пришлось оставить тебя одного.