— Мы с Питером провели отличный денек.

Шантель подчеркнула форму и размер глаз, изящность скул и подбородка, причем сделала это столь тонко, что макияж был совсем незаметен. Волосы словно искрились, образуя иссиня-черное облако богатого соболиного меха вокруг головы; обнаженные плечи и руки приобрели бархатистый, медовый оттенок лепестков кремовой розы.

Да, Шантель умела показать себя безмятежно-грациозной, а великолепный, полный сокровищ особняк, вознесшийся в окружении сосен над темным океаном и сказочными огнями побережья, казался ее естественной средой обитания. Шантель заполняла громадную террасу особым светом и весельем, а озорное чувство юмора, которым она обладала на пару с Питером, заставляла их всех смеяться даже над старыми, хорошо знакомыми шутками.

Николас не мог долго таить обиду — в такой обстановке он не сумел заставить себя размышлять о ее предательстве, так что смех звучал неподдельно, а тепло встречи было искренним. Пройдя в небольшую комнату, отведенную под неформальные ужины, они расселись за столом столь непринужденно, что, казалось, их перенесло обратно во времени — в счастливые, почти забытые годы.

Имелись, впрочем, моменты, которые могли покоробить, однако интуиция Шантель была развита настолько, что женщина легко и деликатно обходила подводные камни. Она обращалась с Николасом как с почетным гостем, а на роль хозяина дома поставила сына. «Питер, дорогой, ты не мог бы разрезать мясо?» И тут же гордость и чувство собственной значимости переполняли мальчика, хотя по окончании его возни с птицей казалось, что та угодила под ножи комбайна. Шантель угощала фаршированным цыпленком по-креольски, из вина выбрала шабли, которое не вызывало каких-либо особых ассоциаций с прошлым. Музыкальным сопровождением они были обязаны Питеру. «От таких звуков можно язву заработать», — негромко бросил Николас в сторону Шантель.

Питер устроил арьергардное прикрытие, доблестно сопротивляясь течению времени, но даже он был вынужден сдаться, когда отец сказал:

— Пойдем, я тебя уложу.

Питер чистил зубы с впечатляющим старанием. Если бы не протесты Ника, это занятие затянулось бы далеко за полночь. Наконец мальчик оказался под одеялом. Ник нагнулся над ним, и сын обеими руками обнял его за шею.

— Я так счастлив, — прошептал Питер и до боли прижался к отцовским губам. Тут же, без перехода, мальчик выпалил: — А правда здорово, если бы у нас всегда так было? Чтобы тебе не надо было уезжать?

Шантель сменила диковатую музыку на приглушенные мелодии Листа, и когда Ник вернулся в комнату, она уже наливала ему коньяк в тонкостенный хрустальный бокал.