– Всё-таки святые слова были у вашей милости, – отозвался Талвощ, – когда Заячковскую припомнили. Сейчас такие времена, что никому верить нельзя.

– Но Дорота недоверчива, – заключила принцесса.

Литвин немало испугался, когда потом Жалинская и Конецкий оба с великой горечью поведали ему, что Заглобянка, не обращая ни на что внимания, готова была ехать с дядей и принцессу, благодетельницу свою, покинуть.

Он встречал её взволнованной, с заплаканными глазами, какой-то не своей и молчащей. Принцесса, когда он спросил, что будет с панной Доротой, сказала ему:

– Ты видишь сам, как я бедна, крупу мне паны сенаторы отмеряют, чтобы их слишком не съела. Обеспечить Заглобянку приданым не могу; ежели попадётся семья, которая её примет и захочет снабдить приданым, как свет закрывать?

– Я бы только осмелился сказать, чтобы отложить конец, пока шляхтич выведет, что имеет и кем есть, – сказал Талвощ. – Панне Дороте с мужем трудно не будет.

Анна улыбнулась, потому что давно знала, что Талвощ влюбился в неё и старался о ней. Дося, должно быть, догадалась или знала, что её литвин был у принцессы, и при первой встрече яростно на него напала. Безжалостно его обругала.

– Панна Дорота, – сказал обиженный Талвощ, – прошу мне верить, что я о себе не думаю, когда вас спасаю. Я знаю, что вы не хотите меня, а, не имея сердца, я руки бы не добивался. Мне вас жаль.

Через немного времени казалось словно эта речь производила на неё какое-то впечатление – стояла немая, опустив глаза, потом быстро, гордо подняла их и отрезала:

– Бог заплатит – но я не ребёнок.

– Вольно вам, панна Дорота, делать что вам нравится, – проговорил Талвощ, – но чего же спешить. Вы более десяти лет ждали дядю, пусть дядя хоть год вас подождёт. Будет время доведаться, кто он такой. На границах полно разных людей, это известно, хотя бы Заглобой и дядей был, может быть не таким, каким вы желаете его видеть. Принцессе нужны сейчас утешения и услуги.

Дося посмотрела на литвина.

– Считаешь меня неблагодарной, – воскликнула она живей. – Всё-таки ты видел, что я себя для неё не жалела, а в итоге для каждого приходит такая минута, что должен о себе подумать.

В её глазах навёртывались слёзы.

Литвин, мягкого сердца, особенно, когда имел дело со слезами, не смел уже ей сопротивляться.

– Дозвольте, панна Дорота, хотя бы, чтобы этого шляхтича я проверил и старался о нём доведаться.

Заглобянка бросилась как ошпаренная.

– Ежели ты мне когда-нибудь желал добра и моё слово у тебе что-то значит, заклинаю и прошу, ни расспрашивай, не следи, не изучай. Я знаю, почему этого требую.