– Короли не такие чудеса выполняли, – отпарировала, злобно смеясь, Жалинская. – Ты думаешь, что Заячковская другой была? Кубок в кубок… и к ней было не приступить, а всё-таки её для короля получили.

– Но Дося! С этим умом! – сказал Талвощ.

– Глупый это был ум! – закончила Жалинская.

– Откуда у вас это подозрение? – спросил Талвощ.

– У меня свои дороги, свои люди, – ответила Жалинская. – Позже узнаем, где то Подолье, в которое увезли Досю. Я очень боюсь, как бы оно дальше Неполомиц не было.

Король как раз выбирался в Неполомицы. Талвощ, никому ничего не говоря, как только кое-как вернулся к силам, сел на коня и один двинулся, куда ему указали.

Три дня его в замке не было, а когда вернулся и показался снова, или от болезни, или от усталости, или от великой боли таким был измученным, постаревшим, что жалость брала, глядя на него.

Принцесса велела его к себе позвать; но в разговоре с ней о Досе никакого упоминания не было. Он не вспомнил о ней, Анна тоже или умысленно, или занятая другими делами, не говорила вовсе о потерянной служанке.

Выходящего от принцессы, его зацепила Жалинская.

– Где ты был?

– Я ездил на деревню, думая, что мне иной воздух поможет, – сказал он.

Не сказал даже, что был в Неполомицах.

Никогда он от лучшего рассмотрения французов не был их приятелем, но с этой минуты стал их самым яростным врагом.

Где только на них вешали собак и угрожали, Талвощ там определённо был и никогда не приходил с пустыми руками. Он лучше всех знал о суровом разврате в замке, о ночных забавах короля, о его служках, итальянцах и французах, о любовницах, которых из Парижа сюда присылали.

Знал больше всех, потому что утверждал, что король французский долго не проживёт, потому что ему в соусе к щуке подложили такой яд, который его постепенно должен был сжить со света.

Не прошло недели, когда Талвощ в замке, поссорившись с Журденом, вызвал его на дуэль, но тут биться было нельзя. Поэтому выехали за город. Литвин после болезни ещё не много имел сил, но он был в ярости, и французу, прежде чем договорились, отвратительно полоснул по голове.

Подставился другой, мстя за него, и тому досталось – оставили в покое.

Потом он не мог показываться в замке, потому что другие угрожали, но в городе встречался с ними и его уже там не зацепляли.

* * *

Нет, по-видимому, более страшной пытки для сердца, чем тогда, когда оно брошено между надеждой на счастье и сомнением; как лодка, бросаемая в глубину и поднимаемая волнами вверх, оно попеременно обманывается и отчаиваются.