Она сильно начала настаивать. Талвощ недоумевал, и язык во рту забыл.

– Но чем же это панне Дороте может навредить? – спросил он.

– Не хочу этого, и всё, – отозвалась она, – смертельно разгневаюсь.

Кто-то им помешал, потому что разговор вёлся в коридоре, Дося должна была уйти, Талвощ также ушёл, но больше раздражённый и сражённый.

Вместо того чтобы отпустить Заглобу и забыть о нём, он не только сам, но и своих помощников также отправил за ним следить.

Шляхтич на такого пограничного человека, который долгие годы пробыл среди людей иного обычая и языка, не имел в себе ничего, что бы его отличало от сандомирской или подляской мелкой шляхты, а как на наследника двух деревень в плодородной земле, с великими областями, худо выглядел.

Неизвестно как даже он мог забрать племянницу, когда никакой кареты не имел, только двух из челяди, плохих и худых коней.

Всё это были загадки, которые беспокоили Талвоща и покоя ему не давали. Бегая так, удручённый, он подхватил где-то инфекцию и заболел. Поначалу эта немощь казалась чем-то маленьким и лечил он её тёплым вином с кореньями, но пришла горячка и десять дней он лежал бессознательный, так что Анна должна была послать ему своего доктора.

Когда потом он начал приходить в себя, первой вещью, о которой спросил, было:

– Что же делается с Заглобянкой?

– А что с ней должно делаться? – отвечал мальчик, который ему прислуживал. – Принцесса как могла её наделила приданым, а дядя её забрал и вывез куда-то на границу.

Талвощ заломил руки. Проклинал теперь свою болезнь вдвое больше, потому что был убеждён, что здоровый он не допустил бы такой поспешности.

Как только бедный смог дотащиться и появиться на дворе, пошёл к принцессе; но прежде чем он её увидел, заступила ему дорогу Жалинская в отчаянии, что Заглобянку для сына не могла получить.

Баба была злая, подозрительная, сварливая. Нагнулась к уху литвина.

– Помяни моё слово, – воскликнула она в отчаянии, – это другая Заглобянка. Дядя фальшивый, всё это комедия неправедная. Злоупотребили доброй верой нашей пани. Это французское дело.

Талвощ сразу возмутился.

– Но каким же образом? Этого не может быть.

– Или её для короля завербовали, или для того герцога, что при нём (Невер), или для Пибрака. Для кого, не знаю, но клянусь, что дала себя свести с ума.

Литвин стоял, такой погружённый в себя и прибитый этой новостью, которая казалась ему такой чудовищной, что говорить не мог.

– Вы знаете, пани Жалинская, – сказал он наконец, – как она была горда и неприступна. Никогда не допускала ни малейшего непостоянства.