Действительно, наверное, никогда в Польше такого не бывало распоясывания слова и угроз.

Шляхта на съездах открыто кричала, что элекция совсем ничего не стоила, что это был король слепых мазуров, которого они себе выбрали.

Говорили, что от него прочь нужно избавиться. Дело Зборовских было образцом; действительно, под этим движением скрывались интриги друзей императора и партизанов Эрнеста.

Прислуживались всем. Инфантка, которую сенаторы сами хотели сначала лишить власти и удалить в сторону, теперь в глазах неприятелей короля росла со своими правами.

Они упрекали его, что на ней не женился, и казалось это как нарушение пактов.

Благодаря этому Анна становилась всё живей во время, когда Генрих падал.

Французы в городе почти показываться не могли: над ними насмехались, их поносили, зацепляли, преследовали.

На воротах и стенах они встречались с чудовищными изображениями короля и оскорбительными надписями.

Знал ли о том король или нет? Но его вовсе это, казалось, не волнует. Свои обязанности он выполнял принуждённо, неохотно, вырывался как только мог с совета, закрывался в своих покоях и достучаться уже до него было невозможно.

Из тех плотно закрытых и охраняемых гасконцами комнат доходил смех, музыка, крики, звон посуды, а поляки только издалека могли прислушиваться этой к весёлой мысли.

Король имел для них только одну хорошую сторону – разбрасывал, что имел, с неслыханной расточительностью.

Известна была та ягелонская щедрость, присущая Владиславу, Александру Ольбрехту, но француз давал так, как бы ни к чему не привязывал малейшей цены.

Вообще того, что тут с ним и около него делалось, он не принимал всерьёз.

Притом крупнейший на свете беспорядок царил на этом дворе, словно на ночлеге в постоялом дворе.

Принимали послов так, что они выходили поражённые этим монархом, который им казался каким-то пажом, так не по-королевски выступал.

Дворцовые урядники должны были заменять короля, когда надлежало чествовать послов, потому что на королевском столе часто и посуды, и блюд не хватало.

Тенчинский, сделанный подкоморием, терял голову.

Что было приготовлено на завтрашний день, съедали ночью, утром никто вовремя не выдавал приказов – и на обед есть было нечего.

Герцог Невер, Пибрак правили, кто хотел, командовал первый лучший, приказы пересекались – а сенаторы перед иностранцами должны были стыдиться.

После аудиенции у короля русский посол на обеде у одного из панов без обиняков поведал, что жаль было народа для такого короля, который вовсе на сильных монархов похожим не был.