– Как? – прервала охмистрина с обычной своей смелостью. – Это любопытно!

Принцесса немного подумала.

– Я вспомнила этого достойного Талвоща, – сказала она. – Ведь как он был влюблён в неё. Если бы нас всех обманула, его бы не смогла. Его надобно спросить, поведать ему, он один может узнать правду.

Жалинская покачала головой.

– Мне кажется, принцесса, что такая любовь, как его, слепа… но… А где сейчас искать Талвоща, который редко когда показывается и отболел тяжко от того, что у него Досю забрали.

– Прикажите узнать о нём, – сказала со вздохом принцесса. – Не хочу напрасно тем короля мучить, но, если бы оказалось, что, действительно, обманом у меня её взяли, он должен будет примерно наказать виновников.

Жалинская постояла минуту молчащая и шепнула, уходя:

– Ворон ворону глаза не выколет.

– Прошу тебя, моя Жалинская, – добросила грустно принцесса, – об этом всём ни слова. Мне было бы стыдно, а что если твои глаза тебя подвели?

Жалинская пожала плечами и покачала головой.

Крайчина и подруги узнали по принцессе, что её мучает какое-то беспокойство, но они знали, если сама его не поверяет, расспрашивать и вынуждать признаний не должны были. Они не могли догадаться о причинах этой грусти, потому что всё, в их убеждении, складывалось как можно удачней.

Поиски Талвоща не были безрезультатными, сын Жалинской нашёл его в городе и поведал ему, что принцесса хотела с ним говорить. На следующее утро литвин появился, бледный, исхудавший и как с креста снятый. Принцесса, которая хотела ему открыто сказать всё, видя его таким страдающим, заколебалась. Жаль ей было его. Поэтому начала расспрашивать о здоровье, о занятии, а, так как каштелян Талвощ, дяде его, приехал в Краков, также о нём и о Литве.

Приблизилась наконец и, понижая голос, сказала:

– Что-то моей честной Жалинской привиделось! Представь себе, что вбежала тут ко мне с новостью, что переодетую в мужчину Заглобянку видела вчера у Доминиканцев в костёле. Но это быть не может!

Принцесса поглядела на Талвоща и ещё большую жалость почувствовала к нему. Литвин стоял бледный, как труп, уста его дёргались, безумные глаза летали, отвечать не мог.

– Это не может быть, – повторила Анна, – правда, Талвощ мой? Дося! Она! Нет! Жалинская француза какого-то, не знаю, кого, приняла за неё.

Талвощ молчал, не собрал мыслей и не знал, что ответить. Выдать её? Или спасти? Дал слово, что её не обвинит, но если однажды это было открыто, должен ли был он лгать? Поэтому он колебался с ответом. Признаться в том, что и он знал о том, видел её и не донёс принцессе – не мог.