Для неё он, может, всегда был чересчур женственно и изнеженно выступающим юношей, которому не хватало серьёзности, но обаяние и очарование имел великие. Так отлично играл чувственность, к которой принцесса была непривыкшей, что ею хватал за сердце.

Она казалась искренней. Могла ли допустить женщина доброй веры, чтобы кто-нибудь так умело, так предательски умел лгать и святотатственно выражать чувства, которых в сердце не имел.

Весёлость короля, похвалы, которыми осыпал всё и всех, Анну также привели в хорошее настроение.

Заявила о готовности разделить забавы и помочь в них.

– Это для меня весьма необходимо, – сказал Генрих, – потому что без дам, без женщин ни одно на свете развлечение не может быть весёлым, всегда ему чего-то будет не хватать. Общество вашего королевского высочества нам желанно!

С этого дня начались приготовления. Обещали целый ряд пиршеств, вечерних забав при фонарях в саду, гонок, игр и т. п. Тенчинский, оживлённый, бегал, желая показать королю, что Польша не была такой варварской, как считали её французы, и что тут тоже отлично умели развлекаться.

Среди этих дел время бежало чрезвычайно быстро; принцесса давала себя унести этому течению и о заботах своих пыталась забыть.

Затем одного утра, когда Анна в своём спальном покое спокойно разговаривала с Зосей Лаской, советуя ей как одеться на будущий вечер и показывая ей драгоценности, в которые хотела нарядиться, – вбежала Жалинская с изменившимся лицом, как бы испуганная, видимо, неся какую-то страшную новость. Но так как она известна была своей сварливостью и напрасным постоянным недовольством, не произвело это на принцессу слишком большого впечатления. Жалинская, заметив Зосю, уже открытые уста закрыла и хотела уйти, когда, на данный знак Анны, Ласка быстро выбежала в другую комнату.

– Жалинсу, – начала принцесса. – Вижу, что ты пришла с какой-то жалобой! Что же случилось?

Руки старой охмистрины упали, заломанные, на глазах появилась слеза.

В минуту, когда она собиралась говорить, отвага ей изменила.

Анна встала со стула, немного взволнованная, потому что эта несмелость Жалинской доказывала, что произошло что-то чрезвычайно важное. Не привыкла она отступать перед чем-либо.

– Жалинсу моя, говори! Что там такое?

Охмистрина только покачала головой.

– А! Несчастная ты моя сирота, – воскликнула Жалинская, – в предназначении которой кормить предательство и неблагодарных принимать на собственный срам и погибель.

– Говори же, заклинаю тебя, – прервала уже действительно обеспокоенная принцесса.

Жалинская огляделась вокруг, вздохнула и, приблизившись к Анне, вполголоса бросила ей в ухо: