Генрих не только допускал его, но имел уже заранее принятое решение покинуть Польшу. Звала его Франция… там было его сердце… всё. Мать в каждом письме напоминала ему, что ей был обязан. Велела быть готовым.

Врачи уже не имели ни малейшей надежды, чтобы Карл IX мог восстановить здоровье и долго жить.

Болезнь усиливалась и принимала угрожающий характер.

Днём больной развлекался как мог, но ночи были страшные. Приходила горячка, а с ней кровавые картины резни, убийств… как бы воспоминание той ночи, которую века не могли забыть.

Призраки всех погибших в этом неравном бою во главе с адмиралом Колиньи, теснились к ложу, осаждали его, угрожали ему, требовали мести.

Говорили, что Карл тогда потел, а ложе его обагрялось этим кровавым потом. Пролитая кровь врагов мстила за себя на страдающем.

Днём это казалось ему как бы сном, который уже не должен был вернуться, а темнота ночи несла с собой снова те же мучения и тех же призраков.

С каждым днём Карл становился всё более слабым, грудь мучила одышка. Её разрывал кашель. Мать с жалостью и состраданием приходила к ложу сына, который в её глазах читал не любовь к себе, но словно нетерпение конца.

Стерегли д'Алансона… к больному никто, кроме избранных, приблизиться не имел права. Ждали уже только того часа, который мог в любой день ударить и быть последним.

Это пугающее донесение своих приятелей, оставшихся в Париже, король читал с сияющим лицом, с дикой жадностью, без малейшего волнения, которое бы велело догадываться о любви. Были это для него новости утешительные, счастливые. Трон Франции, покрытый саваном, ждал его.

Тем большую любовь нужно было показать к Польше, привязывая её к себе, чтобы её обмануть и не потерять её.

Хотя в действительности он не много заботился об этой стране медведей, как её его молодые дворяне называли, на всякий случай, если бы две короны удалось удержать вместе, – и той бы не побрезговал.

И по крайней мере спокойно расстаться и без трагедии в последнем акте.

В Неполомицах уже начались приобретения сердец и людей, те кокетливые улыбки, та клятва короля, что чувствовал тут себя самым счастливым, что решил сердцем и душой отдаться полякам.

Хотя в охотничьем замке было достаточно свободно и весело, остаться тут навсегда король не мог, не хватало многих вещей, чувствовалась теснота. Кухмистр, пан Францишек Алемани, итальянец, потому что тогда кулинарное мастерство выше других было в Италии, хмурился, что тут не имел всего, что ему было нужно для банкетов, достойных короля.

Конюшни были тесными для коней. Прибывшие с королём женщины как-то здесь слишком ярко выдавались, когда в Кракове их видно не было.