С того момента, как Светоний получил причитающуюся ему часть сокровищ, он и словом не перемолвился с Юлием, но на всех трех кораблях он был единственным человеком с хмурым лицом. Все легионеры смотрели на Цезаря с немым обожанием.

– Я еще не решил, что стану делать, – ответил Юлий, помрачнев. – Ты забыл, что мне нельзя возвращаться в Рим?

– Сулла?.. – спросил Гадитик, вспоминая горящую Остию и юношу с испачканным сажей лицом, вступившего на палубу его галеры незадолго до отплытия.

Юлий мрачно кивнул:

– Я не могу вернуться домой, пока он жив.

– Ты слишком молод, чтобы плакать по этому поводу. Некоторых врагов можно победить, других тебе придется пережить. Так безопасней.

Юлий вспоминал об этом разговоре, пока корабли скользили по фарватеру в гавань Фессалоники, защищенную от штормов Эгейского моря.

Три судна мчались при попутном порывистом ветре, хлопали паруса, скрипели снасти, и каждая свободная пара рук была занята уборкой, помывкой и наведением безукоризненного порядка на триремах. Цезарь приказал поднять на мачтах штандарты Республики, и, когда они вошли в залив и направились к причалам, сердца римлян переполнялись гордостью и счастьем.

Юлий украдкой вздохнул. В Риме заключалась вся его жизнь, все, что он знал и любил. Тубрук, Корнелия, Марк… Когда же он с ними встретится? Мать. Впервые ему нестерпимо захотелось увидеть ее – просто чтобы сказать, что он теперь понимает ее болезнь и очень сожалеет о том, как плохо к ней относился. Память о жизни в изгнании была невыносима. Цезарь вздрогнул от переживаний и холодившего кожу резкого ветра.

Подошел Гадитик и встал рядом с ним возле борта:

– Что-то не так, парень. Где торговые корабли? Где галеры? Это же крупный порт.

Прищурившись, Юлий всмотрелся в надвигающийся берег. В воздух поднимаются столбы дыма, их слишком много для костров, на которых готовят пищу… Триремы приближались к причалам, и он увидел, что стоявшие в порту немногочисленные суда сильно накренились и обгорели. Один корабль вообще походил на разломанную раковину. На поверхности воды плавали грязная пена, хлопья пепла и расщепленные доски.

Легионеры столпились у борта и в мрачном молчании взирали на картину бедствия и запустения. Они видели трупы, разбросанные на берегу и гниющие на неласковом зимнем солнце. Около тел грызлись одичавшие собаки; они впивались в распухшие трупы, рвали их зубами, и мертвецы дергались, точно жуткие искореженные марионетки.

Три корабля бросили якоря, солдаты высадились на берег, не нарушая страшной тишины и держа ладони на рукоятях мечей, хотя никто не отдавал приказа строиться к бою. Юлий попросил Гадитика остаться и приготовиться к быстрому отступлению, а сам последовал за легионерами на причал.