– Идем, идем.

– Черт, – простонал Женек.

– Тебе пора, – сказало пальто и, подлетев, вернулось на стену.

– Бабушка должна знать. Почему ты не хо…

– Иди уже! – не позволил договорить дедушка, и внучок попятился к двери. – И помни: ты не должен быть один.

Женя кивнул, приоткрывая дверцу.

– Я постараюсь тебя не оставлять, – добавил дед будто охрипшим голосом.

Женек вылез из чулана как раз, когда мама и сестры обувались.

– Глядите! – заметила его Оля.

Все обернулись.

– О, Женька, – улыбнулась Катька.

– Господи ты мой, – расширила глаза мама, – ты что опять натворил?

В свете лампы он наконец увидел свои разодранные коленки и локти, поцарапанные и запачканные руки и ноги. Пришлось тут же придумать, что учился кататься на велосипеде, падал пару раз неудачно, последний раз в овраг. Мама охала, злилась, потом опять охала. Сестры, покачав головами, ушли в дом.

– А в чулане что делал? – спросила мама как-то обреченно, злиться не хватало нервов. По крайней мере, сегодня.

– Хотел прошмыгнуть незаметно, прятался.

– Иди, партизан, – толкнула к двери кухни. – Раненый.

Свалившись на кровать, Женя долго боялся закрыть глаза. Отмытым, сытым и, к удивлению, ненаказанным лежать в мягкой постели было приятно. Во рту еще немного сушило, ссадины щипало от йода, а ноги гудели, но кровать и свет лампочки говорили, что мрак позади. Тот мрак. Но это не значило, что не будет нового. За окнами сумерки давно окрасились в ночь. В углах комнаты, куда не доставали желтые лучи лампы, сидела темнота. Под одеялом она же. Да просто достаточно закрыть глаза…

Женек боялся, что от темных, не поблекших еще, воспоминаний снова заплачет, однако, когда они явились, не было страшно и не было больно. А крепло осознание, что он прошел через выпавший на его долю кошмар, и теперь этот кошмар бессилен против него, каким бы ужасным ни поселился в памяти. Отчего-то Женя вспоминал немного другое: как он не сдавался, как не отдался страху, не дал себя обмануть, как терпел. И от этого рождалось такое приятное чувство, совсем не похожее на то, что стояло тяжестью, когда возвращался в памяти к моменту бессилия в лапах хулиганов или к той сотне отговорок, лишь бы не просить прощения.

Он звал маму, звал папу, но они не пришли, не пришли и сестры. Возможно потому, что пришло время, когда он в силах сам встречать несущийся навстречу мир. Это время пришло, а детство кончилось. Но это не значило что-то плохое.