На резиновом коврике у входной двери в четыре неровных ряда выстроились и кроссовки, и ботинки, и галоши, и туфли, босоножки, сандалии. Единственный свет в ночь за порогом падал из сеней, и Женя сам себе темнил. И, кроме того, не мог вспомнить, где именно оставил свои кроссовки. Когда разувался, заходя в гости, такой коллекции обуви не было.

– Ну чего ты встал? Давай скорее, – поторопила Оля. И поежилась, стоя в блузке и юбке. Рядом топталась на месте, не давая комарам покусать себя, Лариса, потому что тоже была в юбке. Катя в джинсах лишь зевала, обхватив себя руками.

Женек знал, что время у него еще есть, потому что поодаль мама, тетя Лиза и дядя Юра прощались с хозяевами, дядей Васей и тетей Сиренью. Снова пробежался глазами по рядам. Вон кроссовки – вроде его, но как будто и нет. Но выходило все-таки, что его, потому что других таких же не было.

Натянул на ноги, завязал шнурки и зашагал вслед сестрам. Сомнений лишь прибавилось. Ощущения не те. Замешкался, взглянул вниз. Не разобрать в темноте – ни фонаря, ни луны.

– Женя где? – услышал маму. – Женя, пойдем давай. Поздно.

Они не пошли знакомой дорогой – по проулку, сворачивающему на Советскую улицу, где шестым или седьмым по счету стоял бабушкин дом. Решили срезать между огородами и домами. Направляющим был дядя Юра, высокий и мощный. Он вел за собой тетю Лизу. Далее спешили сестры. Глаза привыкли к темноте, и Женя видел их спины. Сам он держался за руку мамы и быстро переступал, всякий раз боясь вляпаться или в грязь, или в коровью лепешку.

Ноги казались чужими. И он все больше верил, что ошибся с кроссовками. Эти были не такими легкими, пружинящими и послушными, как его, и больше по размеру, и разболтаннее. Но сказать маме не решался – вдруг ему всего лишь кажется. А они вернутся и не найдут там никаких других. Потому что и не было там таких же, ведь он осмотрел все – стал бы он вот так просто надевать чужие кроссовки? Зачем они ему, если его замечательные и еще новые? И с каждой минутой его сомнений они уходили все дальше, и с каждым метром его признание разозлило бы маму сильнее. Потому он уговаривал себя, что глупости это все, и кроссовки те самые.

Во все дни, проведенные в деревне, обычные и невероятные, Женя в это время уже спал или засыпал. Теперь же он с удивлением осознал, насколько здешняя ночь отличается от городской. Словно свету в ней взяться неоткуда. Фонари мелкими желтоватыми точками где-то далеко. Окна домов черны и стерегут сон хозяев. А неба вообще нет.

Женек мотал головой, смотрел под ноги и снова вверх. Когда над городом нет звезд, значит, город укрыт пеленой туч, наэлектризованной его огнями, серебрящейся. А кто здесь загасил самые старые гирлянды? Есть ли и там, в густой черноте, распростертый навес из туч, гадал Женя. И если света нет, то как он видит мамину руку, и вытоптанную черность тропы, и очертания трав по краям, и мелькающую впереди лишенную цвета Олину юбку?