– Вот он, батька, тот овраг! Айда вниз.

– А коли не тот? Ведь не первый раз, Абубакар. Подумай!

– Нечего думать. Коли не здесь, так кончайте меня, хватит мытарить. Я казак сечевой, испытанный товарищ, а не ищейка ляшская, чтобы по всем оврагам на степи бродить. Говорю же – здесь, а коли нет…

– Ладно, ладно, остынь, Абубакар. Айда съездим, посмотрим.

– Дед твой Абубакар! – взвился Иван, терять которому теперь было нечего – Нет такого в законе, чтобы казака позорить, хоть бы и атаману! Если не прав я – хоть на кол сажайте, а коли прав – буду биться с тобой за свою честь, атаман, перед всем рыцарством! Ты мне не пан, и не жидовский орендарий, да и мы не на Москве…

Гневная тирада Ивана была прервана все тем же Черепахой, который, по знаку атамана, сбил Пуховецкого наземь, где тот теперь корчился от боли в отбитом боку и в изрезанных ногах.

– Пан перегрелся! – спокойно пояснил Чорный – Легко ли по степи весь день скакать. А насчет кола – это мы подумаем, деревьев хватает.

Подскакавшие к Ивану Нейжмак и Игнат от души добавили ему шпорами и плетками, а потом взвалили его, почти потерявшего сознание от боли, обратно на лошадку, где он и ехал дальше, вцепившись зубами в гриву и позабыв на время о гордых речах.

Спуск в овраг длился бесконечно долго: лошади, боявшиеся крутизны склона и поедаемые оводьями, шли медленно, поминутно останавливаясь, яростно обмахиваясь хвостом и кусая себя везде, где только можно было достать. Мухи и комары не давали спуску и всадникам, которые не за страх, а за совесть стегали сами себя ногайками по спине чуть ли не до крови. Иван же был лишен и этой возможности, и вынужден был терпеть укусы. Кроме того, в низине становилось все жарче и жарче, к обычному пеклу полуденной степи прибавлялась удушливая влажность речной поймы. Хуже того, вся затея выглядела все более и более безнадежной: не так далеко, в просвете веток и листьев, блестела на солнце вода реки, которая была уже совсем близко. Но и намека на мавзолей, или прилегавшую к нему большую поляну, не было. Атаман вопросительно то и дело посматривал на Ивана. Самому Чорному, казалось, все, что мучило других казаков, было не в тягость: он ехал непринужденно медленной рысью, с задумчивым выражением лица, лишь иногда, и словно нехотя, отгоняя комаров и мух.

Пуховецкий решил молчать до последнего, но про себя лихорадочно пытался сообразить что же делать. Наконец, Иван решил повторить то, что недавно ему удалось: сбежать от своих мучителей в лес, пусть и с завязанными руками. Бдительность атамановых хлопцев, не менее Пуховецкого обессиленных духотой и насекомыми, заметно ослабла, а от избитого и подавленного Ивана они не ожидали большой прыти. Сковывавшие Пуховецкого с двух сторон плети были сняты еще при спуске в первый по счету овраг, так как передвигаться с ними тройкой всадников по крутым склонам не представлялось никакой возможности. Было и еще одно обстоятельство: хитрые узлы Черепахи, крепившие к ногам Пуховецкого мешочки с острыми семенами были, похоже, рассчитаны на ношение пешими людьми. Во время же долгой скачки по степным кочкам, бесконечных спусков и подъемов, узлы эти на отощавших и облитых потом ногах Ивана заметно ослабли: Пуховецкому приходилось чуть ли не самому удерживать мешки от падения. Представься хотя бы несколько мгновений, и скинуть их не сставит труда. Иван решил действовать.