Тут Артемонову стало страшно по-настоящему: он подумал, что так откровенничают только с покойниками. Ему вспомнился яркий кафтан лежавшего в кустах убитого кучера, и Матвей подумал, что его самого, в его заношенном, неопределенного цвета зипуне, пожалуй, так скоро не найдут.

– Ну, хватит зря болтать, – посерьезнел Долгоруков, – Пойдем-ка в сторонку отойдем от посторонних ушей, да о серьезных делах поговорим – крепость все же брать надо!

Князь указал в сторону ближайшей рощицы, и Матвей, внутренне приготовившись к тому, что пришел, наконец, и его час, но решив сопротивляться до последнего, пустил коня рысью вслед за Юрием Алексеевичем.

Однако вместо того, чтобы расправиться с Артемоновым, князь принялся подробно выспрашивать Матвея о всех подробностях положения в войске, численности отрядов, их состоянии, расположении шанцев, запасах свинца и пороха – словом, не было такой мелочи, которая не заинтересовала бы Юрия Алексеевича. Удовлетворив сполна свое любопытство, он начал излагать Матвею свой план битвы, которая теперь, неизбежно, должна была вестись одновременно с осажденными и татарами. Князь не только говорил сам, но и внимательно выслушивал мнение Артемонова по всем вопросам, чем немало удивлял капитана, привыкшего иметь дело с людьми, слушавшими только самих себя. Недоверчиво относясь поначалу к затеянному Долгоруковым разговору, Матвей все больше увлекался, и начал, под конец, довольно громко и не стесняясь в выражениях спорить с князем и убеждать того в своей правоте.

– Только запомни – на тебя тут больше, чем на других полагаюсь – на татар ни в коем случае не выскакивать, они всегда вперед слабый отряд посылают для приманки, – говорил Долгоруков, когда он и Матвей выезжали из рощи после двухчасовой беседы, – Ждите, пока сами вперед пойдут, а пехоту в лесу спрячьте, в поле не выводите. Ты уж, капитан, за этим проследи.

– Юрий Алексееич, а как же знать, когда они нападут, да и нападут ли? Вдруг, будут ждать, пока мы с литовцами друг друга измотаем, а потом только ударят? Да хорошо еще, если не вместе с казачками.

– А вот завтра и нападут, прямо с утра. Поверь мне, это уж я устрою! – с довольным и загадочным видом ответил князь. Несмотря на его добродушное выражение, холод, который всегда ощущал Матвей при соприкосновении с князем Долгоруковым, как будто усилился.

– Что, говоришь, за знатного татарина поймали? Покажи мне его.

Долгоруков подскакал к ширинскому царевичу и поприветствовал его на очень хорошем татарском языке. Тот улыбнулся так, словно давно ждал возможности поговорить с таким приятным собеседником, и охотно отвечал вельможе. Матвею показалось, что они, вполне вероятно, были знакомы и раньше. Князь с татарином по-приятельски говорили несколько минут, и Юрий Алексеевич даже спешился, чтобы лучше слышать тихий голос раненого. Вскоре разговор, по всей видимости, зашел о лошадях, поскольку Долгоруков стал указывать рукой на привязанных у изгороди коней, а мурза, несмотря на свою слабость, так увлекся, что даже немного приподнялся на локти, чтобы лучше рассмотреть животных. Убедившись, что внимание татарина достаточно отвлечено, князь выхватил из-за пояса кривой кинжал и быстрым движением перерезал кочевнику горло. Татарские пленники, охранявшие их солдаты, Артемонов с Иноземцевым – все в недоумении смотрели на бьющееся в предсмертных судорогах тело и вытекавшие из него фонтаном струйки крови. Матвей посмотрел на князя, но тут же, не выдержав ответного взгляда, отвел глаза.