– Шутить вздумал? – недобро поинтересовался хмельной воевода, – Ну, да я тебя отучу!

Шереметьев стал выбираться из-за стола, и тянуться к висевшей на стене плети.

– Да нет же, твое высочество, батюшка, и правда разбежались – кто-то девок их у пруда обидел, вот они…

– Девок обидел?! А вы, остолопы, куда смотрели?? – взревел воевода, – Быстро собирайте всех, кто есть под рукой, и едем чухну ловить. А кто охранял – всем батоги! Да ладно уж, после, сперва дело сделать надо.

Весь воеводский двор и прилегающая часть лагеря пришла в движение, гонцы поскакали во все части войска. Больше всех на дворе усердствовал глубоко возмущенный Юрий Сенчулеевич Черкасский, который ругал и подгонял всех, кто, по его мнению, не достаточно быстро собирался, из-за чего едва не вспыхнуло несколько потасовок, а с одним московским стряпчим князь даже успел обменяться парой сабельных ударов. Вскоре уже отряд из полутора сотен всадников помчался в сторону пруда.

Пока вертелась эта кутерьма, чухонцы и помогавшие им стрельцы, рассеявшись цепью, просматривали заросли камыша. Один из язычников, жених Вельги Друвис, шел бок о бок со стрельцом, с которым они сперва переглядывались, а затем, увлекшись поиском, смотрели только перед собой, и почти уже не видели друг друга. Между собой, чухонцы переговаривались особым свистом, который, почему-то, звучал все реже и реже, но Друвис мало обращал на это внимание, думая, что просто все разбрелись слишком далеко в стороны. Сам он, зная впечатлительный характер своей невесты, был уверен, что никакого черта и в помине не было, что девушкам показалось, и поэтому относился к поискам не слишком внимательно и, откровенно говоря, изрядно скучал. Если бы из под ног не выскакивали порой красивые ужи и большие, ярко зеленые лягушки, и не мелькала бы в камышах какая-то более крупная живность, то было бы и вовсе тоскливо пробираться ни пойми куда по колено в грязи. Вдруг Друвис заметил краем глаза, что стрелец, его сосед, как будто выпрямился и негромко что-то сказал ему. Обернувшись, он увидел, что стрелец смотрит на него вытаращенными глазами, а из горла у него торчит пробившая его насквозь стрела. Прежде, чем Друвис успел вскрикнуть или двинутся с места, его собственную шею со свистом обвил тонкий кожаный кнут.

Когда отряд Шереметьева прискакал к поселку чухонцев, то сначала всадники увидели густой дым и услышали отчаянные крики, а, подъехав ближе, застали в поселке картину, слишком хорошо знакомую служивым из походов "по крымским вестям". Невысокие хижины полыхали огнем, среди которого метались коренастые, одетые с ног до головы в кожу и меха, фигурки татар, а среди них – высокие белобрысые чухонцы. Язычники вовсе не собирались сдаваться без боя, и отбивались, как могли, своими дубинами и топорами от вооруженных острыми саблями степняков, причем женщины почти также не давали им спуску, как и мужчины. Татары, не вступая в слишком уж яростную резню, вытесняли чухонцев на открытые места, где их безжалостно расстреливали из луков кружившие у изгороди конные ногайцы. Завидев русских, кочевники немедленно и стремительно, с почти неестественной скоростью, попрыгали на коней и скрылись между деревьев.