– Юрий Алексеевич! Как ты его! А меня научишь, а князь? – сказал, подбежав к Долгорукову, восхищенный Никифор Шереметьев.

– Не дай тебе Бог, Ника, в ту школу попасть, где я этому научился, – пожимая плечами и скромно улыбаясь, отвечал князь.

К ракам, как и полагается, подали пиво, и сознание выпившего до этого много крепких напитков Артемонова стало основательно мутиться. Происходившее в последующие пару часов он помнил плохо. Вроде бы, кому-то пришла в голову мысль позвать чухонцев, и те играли свою мрачную и дикую музыку, и плясали, прыгая друг через друга и кувыркаясь в воздухе, а один из них потом со зверским выражением лица носил в зубах довольно большое бревно. Князь Долгоруков, пришедший в полное восхищение, заплетающимся языком говорил, что таких мастеров надо не в солдатах держать, а отправить ко двору, государя потешить. Впрочем, Матвей не поручился бы, что это все просто не привиделось ему в пьяном сне. После этого, совсем уже ночью, начался переполох: медведица, очевидно, перейдя свою меру выпитого, свалилась в колодец, и жалобно ревела и плескалась на дне. Матвей с парой других остававшихся на своих ногах участниками пира пошел выручать животное, но поскольку медведица, потеряв голову от страха и пьянства, цеплялась за стенки колодца и всячески сопротивлялась попыткам ее спасти, возиться пришлось очень долго, так что Артемонов почти протрезвел и совершенно выбился из сил. Когда мохнатая все же оказалась на свободе, Матвей прилег под ближайшей елкой и проспал около часа.

Проснулся он совершенно трезвым, а хмельное воодушевление сменилось ознобом, головной болью и подавленностью. Было уже почти светло, и утро было холодным и сырым, совсем не похожим на прошедший теплый и ласковый вечер. Порыв ветра сорвал капли росы с еловых лап, и щедро окатил ими Артемонова. Лес мрачно зашумел. Природа, и внутри, и снаружи, как будто отнимала то, что дала Матвею накануне. Решив отвлечься от мрачных мыслей, он пошел проверять солдатские караулы поблизости от крепости. Замерзшие и мокрые от росы служивые, стоявшие на посту все то время, пока начальные люди пили и развлекались, бодро улыбались капитану, и шепотом сообщали ему, что ночь, слава Богу, прошла хорошо и без происшествий. В одном месте, где лес подходил совсем близко к крепостным стенам, Артемонов остановился, и стал разглядывать цитадель, которую совсем уже скоро ему, вместе с этими вот стоявшими в карауле ребятами и спавшими мертвым сном дворянами, придется брать приступом. За время осады, казалось бы, Матвей изучил каждый покрытый мхом камень и каждую росшую на вершине башен березку, но теперь он смотрел на крепость новыми глазами. Как всегда перед боем, а сейчас еще и страдая от похмелья, ему казалось нелепым и думать о том, что стоящую перед ними задачу возможно выполнить. Ну разве не ясно, что под огнем осажденных, да к тому же ожидая каждую минуту удара в спину от татар, невозможно будет подойти к стенам на нужное расстояние и, тем более, сделать все, так уверенно задуманное вчера на военном совете? А даже если и подберутся солдаты к стенам, то не только ли для того, чтобы там их уже наверняка перестреляли, перебили камнями и обварили кипятком? Подумав об этом, Матвей словно ощутил поток этого самого кипятка, обжигающий его снаружи и внутри, и он задрожал, то ли продрогнув, то ли от волнения, то ли от того и другого вместе.