Когда Долгоруков закончил, участники совета долго не могли поверить, что это все же произошло, и минуты с две переглядывались, пытаясь понять, так же ли запутан рассуждениями князя их сосед, как и они сами. Потом все собрание сразу зашумело, но до определенных высказываний пока никто не созрел. Молчание, неожиданно, нарушил самый младший из Шереметьевых, Александр:

– Князь Юрий! – начал он излишне громким голосом, с детской смесью бесцеремонности и смущения, – А как же сделать, чтобы битва именно так и пошла, по твоему, князь, хитрому плану? Кто, к примеру, татарам прикажет на нас нападать? Не будут ли они над нами висеть и дожидаться, пока мы сами на приступ пойдем, и там все войско измотаем?

Долгоруков с самодовольным видом оглядел собрание, потом с отеческой снисходительностью остановился и на младшем Шереметьеве.

– Уж тут ты, князь, мне поверь. Не зря же вам государь меня, ближнего человека, сюда прислал, в самом деле!

Кто-то рискнул негромко рассмеяться, но в основном все только нерешительно улыбнулись шутке всевластного вельможи. Но тут раздался раздраженный голос князя Бориса Семеновича:

– Пусть так, Юрий Алексеевич. А что же казаки? Мне они не докладывают о своих намерениях, и я, грешный, пока не знаю: с нами ли они будут во время приступа, или с татарами.

Долгоруков заметно помрачнел, и подготовка достойного ответа Шереметьеву, занявшая у него много времени, была прервана появлением запыхавшегося денщика князя Бориса:

– Твоя княжеская милость! Татарские послы на дворе!

Шереметьев, как и всегда с ним случалось при решительном изменении внешних обстоятельств, спал с лица, однако взял себя в руки и направился во двор, а за ним потянулись и другие участники совета, изрядно утомленные духотой избы. На дворе стояли трое богато наряженных в турецком вкусе татар, смотревших одновременно надменно и заискивающе. С ними был толмач, также одетый на татарский манер, но, видимо, из обасурманенных русских или казаков. После долгих и напыщенных представлений, ордынцы перешли к делу и заявили, что в плену у московского воеводы находится ширинский мурза, приходящийся, ни много, ни мало, двоюродным братом самому хану Мехмет-Гераю, да продлит Всевышний его дни. Послы предлагали на любых условиях, кроме прекращения военных действий, выкупить пленника. В то время, пока воевода и посол оценивающе смотрели друг на друга, раздался выстрел, и татарин упал замертво. Его спутники схватились за шашки, однако были тут же скручены.

– Да ты что, Юрка, стервец, в конец спятил?! – поняв, наконец, откуда донесся выстрел, закричал не на шутку рассвирепевший Шереметьев, – Ведь это же посол! Давно ли у вас, у Долгоруких, завелось послов убивать? Свой род позоришь, страдник, так хоть мой пожалей!