Князь со свитой быстро исчез в чаще леса, а Матвей молча глядел ему вслед. Но долго предаваться раздумьям было некогда: с окрестных холмов уже слышались боевые крики и завывания татар и ржание их коней.

***

Братик, дорогой! На тот случай если ты, когда-нибудь, прочтешь это письмо, обращаюсь к тебе, но уже без титулов, ибо отправлять это послание в ближайшее время, а вернее всего – никогда, мне не придется. Откровенно говоря, воспринимаю эту писанину как своего рода дневник, и вести его я начинаю для того, чтобы просто немного отвлечься от однообразных и тягостных дней нашей осады, да и не забыть, как держать в руках перо. Можно было бы начать с того, что крепостная наша жизнь отнюдь не изменилась к лучшему за прошедшие недели, но это будет пустой тратой слов, поскольку ты и сам легко придешь к этому заключению. Нет, даже не по мрачности описываемых событий, а по тому каким языком они будут описаны – желания шутить у меня, братец, заметно поубавилось, а главное, что поубавилось и способности это делать – долгое голодание влияет на разум не лучшим образом, и чувство юмора, как явно лишняя его способность, ослабевает, по мои наблюдениям, одной из первых. Впрочем, если сподобит меня Господь на какое-то веселье, то и я его гнать не стану. Ну, давай же к делу. Азиатские пиры, про которые я упоминал в прошлом своем письме, продолжались, пожалуй, с неделю, а потом с провиантом стало становиться все хуже, да с такой скоростью, что вскоре уже пришлось рассылать дозоры по мещанским домам в поисках муки и зерна. Наверно, голод и скука постепенно делают из меня философа, но я никогда не устану поражаться тому, насколько плохие перемены происходят всегда быстрее хороших. Не буду живописать мрачных картин, вроде умерших с пучком лебеды во рту детей, или превратившихся в скелеты некогда прекрасных женщин, поедающих крыс и голубей – до такого пока не дошло. Однако и то, что есть сейчас, отнюдь не легче. Точнее, правильнее будет сказать, что это нелегко, поскольку что легче, а что тяжелее, можно будет понять лишь тогда, когда мы выпьем чашу голода до дна. Впрочем, есть надежда, что до этого попросту не дойдет из-за того, что московиты, которые, по привычке, нас опасаются, решатся, наконец, на приступ. Так вот, сообщаю тебе, Сигизмунд, что голод обладает свойством невыносимо растягивать время. С утра уже просыпаешься голодным, но заставляешь себя несколько часов еще не есть, поскольку с утра голод хоть и неприятен, но переносим, а вот ближе к ночи он начинает терзать по-настоящему. Затем каждому предоставляется выбор: съесть ли свою жалкую порцию сразу, или растянуть ее на два или на три приема, но последнее означает лишь растягивание мучений, поскольку каждая такая, с позволения сказать, трапеза, в основном только усиливает чувство голода. И даже не голода, а какой-то внутренней неудовлетворенности и тоски. Представь себе, тосковать можно не только из-за неразделенной любви или медленного продвижения по службе! Таким образом, весь день делится на полосы, в одни из которых страдаешь собственно от голода, а в другие – от этого самого полуголодного состояния. Но и те, и другие полосы длятся чрезвычайно долго, и это в крепостишке, где и сытому человеку решительно нечем заняться часов эдак двадцать в сутки. Сам понимаешь, какими добряками стали мы все от такой жизни, и с какой милой галантностью общаемся теперь друг с другом. Предпочитаем, разумеется, не общаться вовсе.