Почти в это же время израненного Никифора притащили в шатер Мехмет-Герая, поскольку именно сам молодой хан, не утративший еще интереса к ратным подвигам, возглавлял пришедшую под Шереметьин орду, малая часть малого отряда которой перешла реку, чтобы выманить московских сотенных. Орды многих татарских мурз и вовсе были далеко от крепости, в полудневном и дневном переходе, однако и той силы, что привел с собой хан, с избытком хватало для того, чтобы разгромить небольшое московское войско. Два знатных татарина, принесших Никифора, окатили его водой и поставили на колени перед ханом. Голова князя сначала безвольно упала вниз, но потом он с усилием поднял ее. Хан ждал, что Никифор начнет сам разговор с ним, но тот лишь скалился, как пойманный волк.

– Знаешь ли, князь, кто перед тобой? – спросил хан по-татарски, и его слова перевели Никифору.

Тот продолжал молчать, только глаза его немного помутились. Казалось, Никифор вот-вот лишится чувств. Хан, уже с раздражением, велел одному из приближенных зачитать свой титул:

– Милостью и помощью благословенного и высочайшего Тенгри, Мехмет-Герай, великий падишах Великой Орды…

– Какой еще… Великой Орды? – пробормотал Никифор, – С Великой-то Ордой еще прадеды наши покончили… Не хвастайся, мурза…

В глазах хана мелькнул гнев, но он считал менять гнев на милость неподобающим, да и предаваться излишне чувствам считал недостойным мужчины.

– Послушай, Шереметьев! Хоть вы и убили моего брата и моих послов, хоть ты и не держишь язык за зубами, но я готов пощадить тебя за твою храбрость, и сохранить тебе жизнь, если ты перестанешь дерзить.

Пока Никифору переводили слова Мехмет-Герая, он постепенно менялся в лице. Сначала это было непонимание, затем – презрение, и, в конце концов, удивление: неужели этот молодой татарин хочет отнять у него то, о чем Шереметьев так часто мечтал – славную и мученическую смерть, после которой Никифор немедленно отправится в рай, в глазах семьи и всех московских знакомых запомнится надолго героем, а роду своему принесет уважение и царскую милость? Князь, немного помолчав, наконец рассмеялся и обложил хана отменной старомосковской бранью. Красивое лицо Мехмет-Герая искривила злоба, и он, отвернувшись от вновь уронившего голову Никифора, приказал:

– Этого и всех московитов казнить, в полон никого не брать. Еще много сегодня будет ясыря.

Почти все, присутствовавшие в шатре, привстали и с удивлением посмотрели на хана: быть может, в предстоящем бою и удастся захватить немало пленных, но разве сравнятся по ценности безродные рейтары, солдаты и стрельцы с отпрысками знатных московских родов, и разве не за такой добычей, в конце концов, они пришли в эти мрачные леса из своей степи? Но открыто перечить хану никто не решился. Мехмет-Герай посмотрел в сторону Токмака-мурзы, одного из своих ногайских телохранителей, но тот сделал вид, что очень занят поисками чего-то в своем колчане, и совершенно не замечает взгляда хана. Тогда правитель, окончательно раздраженный тем, что все взялись ему в этот день перечить, указал рукой на Никифора второму ногайцу, Менгит-Темиру. Тот, не изменяя выражения бесстрастного, медного от степного солнца лица с узкими щелочками глаз, подошел к молодому князю, схватил его за волосы и поднял ему подбородок. Никифор был без сознания, и, может быть, уже мертв. Менгит-Темир привычным, легким движением перерезал ему горло.