– Отчего же? Я готов пойти! – решительно заявил вдруг Джонс.

Но тут все трое остальных дружно закачали головами: известно было, что боярин недолюбливал Джонса, как и покойного Кларка.

– Будь по-вашему, господа! Пойду. Но и вы хоть грамотку пришлите, челобитную от себя. Но знайте, что когда я на орду, или на польскую хоругвь соберусь идти – надеяться буду только на вас!

Офицеры радостно, хотя и не до конца понимая слов Матвея, закивали головами.

Глава 11

Глава 11

Матвей остановился в нескольких саженях от большой и добротной избы, в которой размещался воевода, и откуда, как, вероятно, из любого жилища, где хотя бы ненадолго останавливался боярин, пахло вкусной едой и брагой. Вместе с ним остановились и его спутники. Раздраженный пугливостью всех начальных людей, подговоривших его идти к Шереметьеву, Артемонов, скорее в шутку, предложил пойти с ним поручику Иноземцеву, который, к его удивлению, без колебаний согласился. Матвей усмехнулся, вспомнил рассказ о прошедших в бунтах, скитаниях и разбое детстве и юности поручика, и подумал, что эти испытания, возможно, и развили в Якове ту смелость, независимость и живость ума, которая и помогла ему пробиться в офицеры куда раньше многих дворянских детей. А может, было наоборот: именно эти качества не дали ему смириться с тиранией отчима, а потом прижиться холуем в дворянской усадьбе, и толкали Якова то в воровские притоны, то в неведомые и страшные для большинства немецкие полки. Повернуться эти черты, конечно, могли в разные стороны, примером чего был сбежавший с казаками Митрофан Наумов. Но в эту минуту Артемонов скорее грустил о том, что Митрошки сейчас нет с ним, нежели осуждал прапорщика. И он, и Яков казались Матвею листьями одного дерева, которые ветер разнес по разные стороны забора.

Но поручик был не единственным спутником Артемонова. Пуховецкий, как и обещал, прислал молодого казака, солидно представившегося Остапом, с на редкость цветисто написанной грамотой к Шереметьеву. Матвей не успел заметить, как казачок выхватил бумагу из-за широкого кушака и подал ему – так быстро тот все это проделал. Агей Кровков тоже направил с Артемоновым молодого драгунского прапорщика, как две капли воды похожего одновременно на Иноземцева, и на Остапа – трудно было понять, на кого больше. Немцы присылали пахнущую духами грамоту, написанную на редкость красивым почерком и чрезвычайно учтиво, хотя и не вполне естественными для русского языка выражениями.

Остановился Матвей оттого, что его охватило сильное волнение, которого он вовсе не ожидал перед походом к добродушному боярину. Артемонов еще раз повторил про себя все слова, которые он заготовил заранее и которые, как он думал, должны были показаться Борису Семеновичу убедительными. Хотя что, по правде говоря, могло показаться убедительным отцу, только что потерявшему одного сына, когда его потребуют причинить боль и второму? По большому счету, у боярина будет повод и основания попросту казнить или бросить в темницу Матвея за неповиновение и бунт в военное время. Будь на месте Шереметьева другой, более крутой нравом воевода, и не будь сейчас в крепости каждый боец на счету, можно было бы не сомневаться, что этим матвеево челобитье и закончится. Все трое, сопровождавших Артемонова, молча и терпеливо ждали его с удивительно понимающим выражением на лицах.